Чтение онлайн

Иногда мы уходили на берег реки. С шумом и криком спускались по узким тропинкам к воде, садились в лодку и пускались в плавание под мягкими лобзаниями тихого и благоуханного майского ветерка. Половина ночи проходила незаметно, и благодетельный сон до утра освежал утомлённые головы для работы предстоящего дня.

Весенние дни благотворно повлияли и на дядю: он повеселел и приободрился. И немудрено, что случилось так: весна того года была прямо необыкновенная весна!

Хорошо было и у нас в доме, особенно в тех комнатах, окна которых выходили в сад. А сад, окружавший дом с трёх сторон, был большой и тенистый, — и много моих юных мечтаний и дум баюкал он в своей покойной и тихой колыбели.

Любимым занятием дяди весною была работа в саду. Он собственными руками прочищал дорожки, посыпал их песком, подрезывал деревья и, вообще, большую часть дня проводил в саду; иногда и я принимал участие в занятиях дяди, что его всегда радовало. По вечерам дядя выходил на террасу, примыкавшую к столовой, и проводил там целые часы, внимая песням соловья. А он целые ночи оглашал сад своими дивными гимнами весны!..

Часто и я оставлял книги, садился на подоконник и безмолвно просиживал подолгу, забывая окружавшую меня действительность и всматриваясь в бездонное небо, усыпанное звёздами. Какие-то новые, неиспытанные чувства смущали мою душу, и глубоко в её тайниках прорастало зерно пробудившейся жизни, — и тлела в сердце искорка страсти, робко вспыхивая…

Помню — это было 7 мая. В этот день у нас был экзамен греческого, — письменный, — которого мы все страшно боялись.

Утром страшного дня я проснулся рано, с тяжёлой головой и с робко настроенною душою. Но увы! Моё настроение быстро сменилось! Появившись в столовой, я был положительно смущён необычайным явлением.

Дядя уже сидел за столом, а обыкновенно он всегда появлялся позже меня. Перед ним стоял стакан чаю, а в руках была чайная ложка, которою он, что называется, шалил, — то побрякивая ею о край стакана, то водя по узору скатерти.

Прямо перед дядей, по другую сторону стола, стояла белокурая девушка лет 18. С пухлыми розовыми щеками и с ясными голубыми глазками, она показалась мне девочкой. На девушке были розовое платье и белый передник.

Она пристально посмотрела на меня при моём появлении и тотчас же подала мне стакан кофе. Я заметил, что руки её были белы как сахар, который она придвинула ко мне в фарфоровой сахарнице, пальцы тонкие, а почти на их кончиках — розовенькие.

Должно быть, я очень был занят изучением внешности новой горничной и вздрогнул, когда дядя спросил меня:

— Что, брат, судный день настал? Греческий?.. Ха-ха-ха!..

И дядя весело рассмеялся, что с ним за последнее время бывало не часто. Я также рассмеялся, а щёки девушки расплылись и вспыхнули, алые губы полуоткрылись, и задорно вспыхнули её белые зубы. Но потом лицо её стало серьёзным, и она скоро вышла.

— Новую горничную нанял, — проговорил дядя, когда она ушла. — Ничего не сделаешь, без прислуги не обойдёшься, — добавил он и взглянул на меня очень пристально. Немного помолчав, он добавил. — Феклушей зовут… У прокурора раньше служила… Франтиха!..

В это время Феклуша снова появилась в столовой с тарелками в руках.

— Ты уж, Феклуша, поприбери всё в доме, посмотри, чтобы всё чисто было, а то мы тут после Дуняши совсем распустились, — обратился к ней дядя.

— Слушаю-с, барин…

С появлением Феклуши в доме многое изменилось. Наше обиталище приняло вид чистых и опрятных комнат, в которых умелая рука ежедневно сметала пыль со столов, с цветов, с рояля… Новая горничная, воспитанная прокуроршею, не замедлила показать плоды этого воспитания: тюлевые занавески на окнах и драпри дверей были развешаны иначе, с какими-то особенными складками и буфами, горшки с цветами также иначе распределились у окон, и всегда разбросанные мною книги и журналы по дивану и по столу гостиной я находил ежедневно расположенными в симметричных группах по этажеркам. Вообще, дядя был в восторге от способностей и стараний новой горничной!

В личной жизни дядя также немало изменился, начиная с его наружности.

Я сдал последний экзамен — и моей радости и блаженству не было границ! В этот знаменательный день мы, товарищи по гимназии, надумали отпраздновать свою свободу.

После обеда, часов в шесть чудного майского дня, мы собрались на берегу реки.

Река, тихая и светлая, покойно струилась в ярко-зелёных беретах. Кое-где на её глади виднелись лодки, тянулись узкие плоты, а вдали то и дело посвистывал маленький пароходик, перетаскивающий с одного берега на другой большой паром, переполненный экипажами, телегами и людьми.

Нас было семеро: трое моих товарищей по гимназии, две блондинки, похожие друг на друга, и брюнетка, юная и стройная, с чудным звонким голоском, тёмно-синими матовыми глазами, в которых порой вспыхивали искорки, и с удивительно длинной и пышной косой тёмных немного вьющихся волос.

Блондинок я встречал раньше и был с ними знаком. Это были родные сёстры одного из присутствовавших товарищей, которого все мы в гимназии называли «Коляской». Он, действительно, странно ходил, часто семеня коротенькими ножками и едва поднимая их от земли, благодаря чему казалось, что он не идёт, а катится. Сёстры «Коляски» были хмурые девицы как и их братец, и, признаться, я недолюбливал их. Брюнетку же, которую звали Леной, я встретил впервые.

Мы поднимались вверх по реке. Товарищи сидели на вёслах и гребли с большим старанием, а моему попечению был вручён руль. Куртки на них были расстёгнуты, фуражки заломлены на затылок, а «Коляска» сидел даже без фуражки, и струившийся навстречу нам ветер развевал его рыжие волосы.

Ближе всех, спиною ко мне, сидела чудная брюнетка. Я рассматривал её тонкую фигуру, с длинной косой и красивым очертанием головы. Когда она смотрела в сторону, я видел её красивый профиль и смуглую щеку. Свою шляпу с пунцовым цветком она держала в руке, и я долго наблюдал, как порою шаловливая струйка воздуха отдувала тонкую прядь волос и сбрасывала её на щёки девушки. Ловким движением руки она отбрасывала упавшую прядь назад, но ветер снова отдувал её, — и я видел, как часто-часто в воздухе мелькала белая рука моей соседки. Эта незаметная для других игра ветра так понравилась мне, что я невольно воскликнул:

— Как он!.. Не даёт вам покоя…

Многие услышали моё восклицание и посмотрели на меня. Соседка моя также обернулась ко мне и подарила меня лукавым взглядом. По её весёлому лицу я заключил, что она поняла, к чему относится моё замечание, но я пожалел почему-то, что мои слова услышали другие.

Я начинал ревновать Лену к товарищам, к реке, которая катила навстречу нам свои покойные волны; я ревновал её к краскам красивого заката, который заливал её лицо ровным розовым отблеском, к ветру, который играл прядями волос девушки…

Лодка быстро поднималась вверх по реке. Нас обдавало ароматом зацветающей черёмухи, кусты которой белоснежными купами там и тут виднелись на луговом берегу.

Блондинки запели что-то по-малорусски, к их голосам начал пристраиваться «Коляска», но у певцов ничего не вышло, и песня оборвалась на первой строфе.

Я по-прежнему любовался Леной, и в моей душе настраивались иные песни. Она сидела вполуоборот ко мне, с глазами, устремлёнными на слободку, крошечные разнообразные домики которой были разбросаны по нагорному берегу. На лице её запечатлелась какая-то тихая дума. Новые думы волновали и мою голову, и новые, ещё неиспытанные до того, чувства волновали мою юную душу. Мне казалось, что всё это принесла с собою моя соседка, что её появление разбудило меня, и душа распахнулась навстречу новым чувствам — и хотелось забыться в этих чувствах и улететь куда-то, не отдавая себе отчёта в случившемся.