Чтение онлайн

Я вскочила, потому что испугалась, а не из-за того, что ожидала увидеть в комнате кого-то, назвавшего себя Пендант. Имя было мужским, но голос бесполым, бестелесным, механическим, как голос GPS-навигатора, который в то время еще даже не существовал. Незадолго до этого я подсмотрела выпуск шоу с Сэлли Джесси Рафаэль, куда она пригласила подростков с шизофренией, они якобы слышали голоса. Позже я узнала, что не при всех типах шизофрении слышишь голоса. Мое сердце выпрыгивало из груди, потому что я знала, знала, что это как-то связано с моей мамой. И не с той, что читала, как уберечь свою дочь-подростка от расстройства пищеварения, сексуального насилия, попыток самоубийства и запредельно низкой самооценки. А с той, что сама пала жертвой всего этого, когда была в моем возрасте. Не с моей законной мамой, сидящей в большой спальне в двух больших спальнях от моей большой спальни из Саммита, Нью-Джерси. А с моей биологической мамой. Которая жила где-то в Пенсильвании.

Я была удочерена одной из тех семей, которые выдавали бы меня за собственную и держали мое удочерение в страшном секрете, не будь это так очевидно. Моя мама была светловолосой и с голубыми глазами, полтора метра высотой и весом не более сорока пяти килограммов после Дня благодарения. А еще она была старой, слишком старой для гормональных инъекций и ЭКО.

К своим двенадцати годам я была на полголовы выше нее, на одиннадцать килограммов тяжелее, с небольшой грудью и округлыми бедрами. Когда я вечером садилась в ее «Мерседес», люди думали, я угоняю у старушки автомобиль, и из-за этого у меня развился комплекс. Я начала улыбаться и смеяться каждый раз, как подходила к пассажирской двери, чтобы казаться преступницей. «Над чем смеешься?» – спрашивала мама, и я сочиняла историю, будто вспомнила что-то веселое, случившееся в этот день. Это стало настолько обычным явлением, что я заработала репутацию легкомысленной мечтательницы, а еще прозвище: Глупышка Стефани.

У мамы была богатая семья, и я пользовалась этим, набивая ящики розовым кашемиром и надевая на запястья серебряные браслетики от David Yurman. Выдерживала дорогие и регулярные процедуры по выпрямлению волос, а когда мне исполнилось шестнадцать, мама и Брюс, мужчина, за которого она вышла замуж через два года после моего удочерения, обвязали «БМВ» красной лентой и оставили для меня на подъездной дорожке. За рулем я чувствовала себя совершенно неуверенно, словно ко мне в любой момент подъедет полицейский и арестует за кражу машины. Я не могла отделаться от мысли, что такое произойдет на глазах у Эшли, Дженны и Кейтлин – кстати, это самые часто вписываемые в свидетельства о рождении имена белых детей (еще, конечно, Стефани). Я презирала вождение и постоянно отдавала ключи подругам, которым нравился мой синий «бумер» и которые с кайфом дрались за то, кто отвезет Стефани после уроков.

У меня было много друзей. Я училась в смешанной католической школе, где мальчики носили галстуки, а девочки – юбки в складку. Я была звездой хоккея на траве, а когда ты богат, атлетизм имеет собственный вид валюты. Я никогда не хотела строить планы, получать приглашения на вечеринки или на свидания на выпускном (хоть и всегда с одним и тем же толстым и забавным водоносом из команды по лакроссу) и не позволяла себе наслаждаться этим. Моя популярность, мои ночи под крышей башни Клиффорда – все это казалось бессрочным экспериментом. Будто каждый год меня подвергали переоценке: она нам нравится? Оставим ее?

Делаю глоток воды. В горле как будто песок от слишком частого чтения этого отрывка текста. Кто-то в толпе ошибочно принимает это за эмоции и тихонько охает.

– Так что я никому ничего не сказала, – резюмирую я. – Ни Эшли, ни Дженне, ни Кейтлин, ни моей приемной маме, ни Брюсу, ни даже толстому и забавному водоносу, с которым мы часто по секрету обсуждали наше пугающее чувство незначимости – когда я начала искать биологическую маму. Не хотела привлекать еще больше внимания к тому, что мое происхождение было другим, или заставлять маму думать, будто мне ее недостаточно, особенно когда мое желание встретиться с биологической мамой было связано не столько с установлением родственных связей, сколько с чистой паникой. Я хотела знать, стоило ли беспокоиться за свои клетки и нейроны, за слово «пендант», услышанное так ясно.

Мое удочерение было закрытым, что в 80-х, когда это произошло, очевидно, что-то да значило. В начале двадцать первого века, когда я начала поиск, интернет отличался от того, какой он сегодня, но можно было заплатить за проверку биографических данных, если имелось имя. А у меня оно было. Как-то раз, когда мне было семь, мы с мамой вернулись домой из кинотеатра и нашли оставленное экономкой сообщение: «Шейла Лотт, 12:47». Я бы никогда этого не запомнила, если бы не мамино побледневшее лицо, когда она предложила мне подняться в комнату и немного почитать. Она весь день провела на телефоне, ее страх периодически поднимался по двойной лестнице и прерывал мое тысячное чтение книги «Бизус и Рамона». После этого мне пришлось запоминать новый номер домашнего телефона, и я знала, что это из-за Шейлы Лотт.

На сайте Foundit.com было девяносто семь Шейл Лотт, после того как я вычеркнула всех старше сорока, осталось тридцать девять, после того как сузила поиск до тех, кто жил на Восточном побережье, – семнадцать. При стоимости в $24.95 за каждый отчет получилось бы $424.15 с кредитки водоноса (я вернула ему наличкой), если бы я не нашла ее с девятой попытки.

Как только загрузилась фотография, я поняла, что это она. У нас одинаковые суженные глаза, гладкие и полукруглые лбы. Если бы на этом снимке она улыбалась, уверена, у нее во рту были бы брекеты – такие же, которые сподвигли одного парня из моей школы убедить меня, что я красивее большинства белых девочек. Ей было тридцать два, младше моей приемной мамы на тридцать пять лет, – значит, она родила меня в пятнадцать. Ее дважды арестовывали за торговлю наркотиками. Еще там был адрес в Дойлстауне. Две недели спустя я сказала маме, что помогаю готовиться к весенним танцам в школе, и пересекла границу штатов на своем синем бумере. В тот день я не нашла свою маму – для этого понадобилось еще три попытки, – но нашла Алекса. Или, чтобы не портить автобиографическую достоверность, это Алекс нашел меня. Пять недель спустя он поставил мне под глазом первый синяк.

Я закрываю «Место эвакуации».

– Спасибо.

Лекционный зал в Библиотечном центре Гарольда Вашингтона взрывается аплодисментами. Эти аплодисменты, в честь моих мемуаров, отличаются от тех, что я получала за книги серии «Она с ним». Те чтения вызвали более живой интерес – с криками «Ого!» и «Упс!», которые мне всегда казались фальшивыми. Да, я часто выбираю для чтения более легкие абзацы в книге, сексуальные сцены, которые не начинались и не заканчивались низкосортным «а было или не было насилие?». Но в целом моя трилогия поднимала важные темы и задавала неудобные вопросы относительно личности, расы, власти и личной вины в циклическом характере насилия. Не перестаю удивляться, почему, чтобы работу женщины воспринимали всерьез, она должна сначала пролить кровь? И почему я так быстро вскрыла себе вены?

– Детка! – восклицает Винс, раскинув руки и распахнув рот, как бы говоря: «Не знал, что ты настоящий гений» Он мог бы просто наклониться над столом, чтобы поцеловать меня, но он подходит ко мне слева, чтобы оказаться прямо перед Canon 5D, на который записываются одиночные съемки. Моему редактору, Гвен, приходится освободить ему место, она стояла рядом со столом, где я подписывала книги, в готовности прогнать тех читателей, которые задержались на дольше, чем требуется на мою подпись и слова: «Большое спасибо за вашу поддержку».

Приподнимаю голову и впервые за несколько недель целую мужа в губы. После выхода мемуаров мне чаще всего задают один вопрос: что об этом думает Винс, беспокоит ли его то, что вымышленная пара из трилогии построена на моих первых отношениях.

«Между мной и мужем нет секретов. Он уже все знал». Вот какие слова я должна произнести. Но почему-то не произношу.

Обычно Винс не сопровождает меня в турне в поддержку книги – и меня это устраивает, – но если есть камеры, то он тут как тут, ведь это пассивный успех. Вся слава, и никакой работы. Гвен прозвала его хвостиком, и она совершенно права. Подпишите книгу у Стефани и сделайте селфи с Винсом, который стоит справа от ее стола. Даже серьезные толстушки не обходят стороной Инстаграм моего мужа, который в свои тридцать два уже лысеет.

– Очередь тянется аж до самого вестибюля, – шепчет мне Гвен, – а для контроля выделены два охранника. Никого не впустят в зал без покупки книги.

Я подготавливаю свою шариковую ручку от Caran D’Ache, и Гвен подзывает первого слушателя. Девушку не больше двадцати пяти лет, в ярко-желтом кардигане, натянутом до розового лифчика, что в тон неоновым мазкам на ее губах. Шрамы от акне испещряют ее подбородок и она?.. Да. Она уже плачет. В животе образуется пустота, глубокая, бесконечная, как туннель для печали длиною в мою жизнь.