Чтение онлайн

Отдавая английскому курьеру письмо к адмиралу Нельсону, Суворов сказал: «Кланяйтесь другу моему, Нильскому герою, сказавшему накануне Абукирского сражения: «Завтра я – или лорд, или ангел».

В Дерите явился к Суворову какой-то его старый сослуживец. Суворов обрадовался, разговорился с ним и вдруг спросил: «Какие будут станции от Дерпта до Риги?» Не зная названия их, но зная, что немогузнайство рассердит старика, сослуживец важно отвечал:

– Первая Туртукай, вторая Кинбурн, третья Измаил.

– Помилуй Бог! – важно сказал Суворов. – Видно, названия переменили. А за Ригой что?

– Там первая Милан, вторая Турин, третья Париж.

– Ох, да как же ты географию знаешь хорошо! – сказал Суворов и потрепал по плечу старого знакомого.

У Суворова за обедом рассказывали о Шерере, что по прибытии его в итальянскую армию главнокомандующим на первом смотре армии в Мантуе поднимал он сам головы солдат, оправлял шляпы и заметил тотчас недостающую на мундире пуговицу. Суворов на это сказал: «Ну, теперь я его знаю. Такой экзерцирмейстер не увидит, когда его неприятель окружит и разобьет».

Узнав, что французский главнокомандующий Шерер сдал свое начальство генералу Моро и удалился в Париж, Суворов сказал: «И здесь вижу я перст провидения. Мало славы было бы разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть».

Мелас выразил сомнение, когда Суворов изъяснил ему свой новый план.

– Знаю, что вы генерал vorw"arts (вперед), – сказал он Суворову.

– Полно, папа Мелас, – сказал Суворов, – правда, что «вперед» – мое любимое правило, но я и назад оглядываюсь.

Мелас спорил не долго. Вникнув во все распоряжения Суворова, он с восторгом воскликнул:

– Где и когда успели вы все это обдумать?

– В деревне. Мне там было много досуга, зато здесь думать некогда, а надобно делать, – отвечал Суворов.

Почти все письма Суворова содержат в себе черты характеристические. В 1796 году писал он к российскому послу в Вене, графу Андрею Кирилловичу Разумовскому, о тогдашней войне австрийцев с французами. Рассуждения свои заключал он следующими словами: «Хоть бы один день посмотреть на военные действия дал бы здешний праздный год».

В Павии приглашали Суворова посетить университетскую библиотеку, но он отговорился недосугами и, обратясь к секретарю своему Фуксу, сказал: «Сходи посмотреть этот макулатурный магазин. Сколько миллионов гусей должны были поставлять свои перья? Какой чернильный океан должен был разлиться, чтобы белое сделать черным? Но скажи им, что Суворов в Варшаве не был Омаром в Александрии, что Суворов не сжег библиотеки, но поднес плод оружия отечеству».

У Суворова собралось много знатных французских эмигрантов, которые взапуски говорили о своих пожертвованиях в пользу несчастного короля. Суворов прослезился при воспоминании о добродетельном государе, падшем от злодейской руки своих подданных, и сказал: «Жаль, что во Франции не было дворянства. Этот щит престола защитил в Стрелецкий бунт нашего помазанника Божия».

После этого все эмигранты замолчали.

Суворову доложили о приходе портного для снятия с него мерки мундира Сардинского генералиссимуса. Он тотчас спросил: «Какой он нации? Если француз, то я буду говорить как с игольным артистом. Если немец, то как с кандидатом, магистром или доктором мундирологического факультета. Если итальянец, то как с маэстро или виртуозо на ножницах».

Когда же было объявлено, что итальянец, то Суворов сказал: «Тем лучше. Я не видал итальянца, хорошо одетого: он сошьет мне просторный мундир, и мне будет в нем раздолье».

В Пиаченце один маркиз, хозяин дома, в котором жил Суворов, был истинный чудак. В шитом золотом кафтане розового цвета, с громким хохотом, не говорил, а кричал он беспрестанно о погоде и повертывался, чтобы показать свой камергерский ключ. Суворов едва от него избавился, причем сказал: «Ради Бога, спасите меня от этого гостя, который хуже татарина. Он измучил меня своими метеорологическими разговорами. Сто раз показывал мне ключ, который ничего не отпирает и не запирает, и верно, не из благородного металла, но только прикрытый золотом, как и сам он шитым своим кафтаном».

Когда в Линдаве поздравляли Суворова с переходом через Альпийские горы, он отвечал: «Бог помог нам одолеть их и пройти сквозь громовые тучи. Но поможет ли нам отвести громовые удары, устремленные на престолы?.. Его святая воля!»

В Италии в театре дана была пьеса, в которой представлялись разные военные эволюции. Оно превзошло всякое ожидание. Стройность, размеренные шаги, точность в движениях – все восхитило зрителей. Суворов, говоря об этом представлении, сделал свои замечания: «Нет, пьеса мне не нравится. Нравственной цели не вижу. Вся пьеса из лоскутков, как платье арлекина. Но солдаты дрались храбро. Зачем не показали они такого проворства против французов?»

Когда под Нови сказали Суворову, что одним отрядом французских войск командует польский генерал Домбровский, Суворов сказал: «Ах! Как я рад. Это знакомый. В польскую войну этот мальчик-красавчик попался в плен. Я его тотчас отпустил к маменьке, сказав: беги скорее домой и кланяйся мамаше, а не то русские тотчас убьют. Как бы я хотел возобновить с ним знакомство!»

Когда Суворову донесли, что один из достойных офицеров помешался, он начал спорить. Но когда выяснилось, что он говорит совсем о другом офицере, то Суворов сказал: «Ну, теперь вижу, что ошибся. А готов был спорить до завтра. И вот причина: тот, о котором я думал, не имеет у себя того, что этот потерял. Жаль! Но время ли теперь сходить с ума, когда и вся война – хаос».

«Что, разобьем ли мы французов, старик?» – спросил Суворов старого гренадера австрийского. «Мы бивали неприятеля с Лаудоном, а с вами еще лучше бить будем!» – отвечал гренадер.

Граф Сент-Андре, почтенный сардинский генерал, преданный Суворову, сказал ему однажды в разговоре: «Ваше сиятельство имеете врагов, но не соперников».

Суворов приготовился к сражению с турками. Распределив все, он хотел начать действие, но австрийский генерал, который был там, спросил у Суворова, где он назначает место отступления в случае неудачи? «На месте сражения!» – отвечал герой.

Один иностранный генерал, желая дать почувствовать Суворову, что с французами вести войну – не то что с турками или поляками, сказал Суворову:

– Ваше сиятельство теперь на поприще гораздо знаменитейшем, нежели когда-либо. Ибо народ французский не равняется ни с турками, ни с поляками.

– Без сомнения, – отвечал Суворов, – народ этот превознесся и над англичанами, которые хотят владеть всеми морями. А французы, с помощью своих Монгольфьеров и Бланшаров, – даже воздухом вселенной.