Чтение онлайн

– Мужики, вы – братья, наверное.

– У тебя, откуда? – поинтересовался Саша у Федора, изучая того исподлобья.

Федор, как обычно не разговорчивый и угрюмый, выдавил что-то в ответ. Петру не удалось расслышать, переспрашивать не хотелось, поэтому он обратился к Саше, который доводился ему приятелем:

– А ты то, где удосужился?

– Да как-то 16 летним пацаном за водкой сходил.

Саше тогда было 24, на четыре года моложе Петра. Об этой, как Петру казалось тогда, значительной разнице в возрасте, Петру порой напоминала наивная бравада приятеля. На самом же деле, у Саши просто был совсем иной характер. Познакомились они, как и многие здесь, в славном городе Истанбуле. Поселили их тогда в одном номере отеля с загадочным названием Рестерия. Вначале Петр даже опасался случайного соседа. Когда он впервые увидел его в Пулково-2, почти не усомнился, что перед ним типовой бандит. Внешний облик Саша имел, и впрямь, живописный. В фильм о криминале в России его, наверняка бы, взяли сниматься без проб. Не очень высокий, но устрашающе широкоплечий с массивной бритой головой, весь в золотых цепях и браслетах на волосатом теле и руках, одет, почти всегда, в адидасовский спортивный костюм, на ногах – кроссовки. На его лице редко можно было уловить признаки интеллектуальных исканий. Выражение серых почти на выкате глаз менялось от искрящегося восторга или лукавой улыбки до жесткой непробиваемости, впрочем, иногда сменяющейся на меланхолию. С первого взгляда видно, что персонаж колоритный. Но не по душе Петру. Петра такие типажи не грели.

В то бурное время начала 90-х, время официально объявленной рыночной экономики, а фактически беспредельщины в границах 1/6 части суши облик Саши внушал Петру классовую неприязнь. Петра не раз сводило с криминальной накипью и во время обучения в институте, и на рынке, уже занимаясь нелегкой челночной коммерцией. Петр опасался. Опасался много чего. Фортуна подарила ему шанс, хоть и нелегко, но быстро заработать и, наконец, вырваться из объятий нищеты постоянно сопровождавшей его семью. Он смог вкусить независимость и то сладкое чувство человека, доказавшего себе, что что-то стоит. Все, что сумел добиться он, за эти несколько постперестроечных лет, было, фигурально выражаясь, вырвано с мясом у жестокой жизни, на обочине которой находились обычные советские люди. Он прекрасно видел, знал и испытал на собственной шкуре когтистые лапы головорезов и паразитов. Более того, было время, когда и сам он поддавался романтично блатному фуфлу. Но сейчас уже, дудки! Его больше не схватят за живое их слезливые лагерные песни. – Послушать, как стеб, еще можно, но никогда уже не влезут они ему в душу.

Как, все-таки, близко нашей вечно дикой стране мировоззрение разбойников-оборванцев. Как я-то мог попасться на ту же удочку? А почему нет? Здесь созданы все условия, что бы появлялись такие люди. Суровый полу азиатский край, где с отдельным простым человеком никогда не считались, где цари, самодуры-губернаторы, чиновники, а затем, то же самое, в краснопером обличье видели в людях только быдло. И кем же мы были как не быдлом? Обидно до слез, но с покорностью овец мы позволяли с себя снимать все, от шкуры до копыт. И в то же время всегда находились на нашей холодной, бесшабашной, сердобольной земле сумасброды и буяны осмелившиеся отвечать на сытый снобизм и фальшивую мораль вызывающим неповиновением, беспределом и даже собственным кодексом чести. Для страны привыкшей к тирании, в которой соседствовали и татары и казаки, и забитые селяне такой расклад не удивляет. И сейчас, когда рухнул прогнивший развитой социализм и воздух свободы ворвался в затхлое общежитие, вместе с новыми, для большинства чуждыми демократическими идеалами, появились и новые возможности. Те, кто пошустрей вливались в новую жизнь. Им стали обламываться блага, на которые раньше никто из них не мог и рассчитывать. В обществе стали появляться первые признаки расслоения. Причем совсем необязательно, как раньше, надо было быть коммунистом или начальником, чтобы приукрасить прежнюю беспросветицу всевозможными удовольствиями. И тут, лагерные авторитеты, которые прежде для большинства были разве книжными героями, пусть и не без доли романтического ореола, теперь с легкой руки блатных лириков, получили в среде молодежи горячую поддержку. Каким богам молиться, когда старые низложены? Более того, все, что делали мы, наши отцы и деды – мыльный пузырь. Как не заметить обмана еще не выжившим из ума? А вы, молодые пацаны, что? Хотите остаться также, как и ваши деды, с голым задом? Будете смотреть со стороны на иномарки, красивые шмотки и чужой карнавал жизни? Неохота? Тогда послушайте, что вам скажут старшие братья, настоящие мужчины, те, кто во все времена плевали на лицемерную мораль власть имущих и неимущих, впрочем, тоже. Люди, для которых воровать и резать – норма жизни, теперь – герои нашего времени. Как девятым валом накрыло страну волной преступности. Но она и это перенесет. Великая степь издавна привыкла к насилию. Но горько то, что за отпетыми уголовниками потянулось многотысячное молодое пополнение. И среди нового поколения преступников те, кто не встал бы на воровской путь выпади их юные годы на 70 е или 80 е годы. Страна становилась под знамена преступности в массовом порядке. Подлинно народная культура и уголовные прихваты слились воедино. И как не странно может показаться кому-то, новое положение дел не пошло на пользу учителям – авторитетным ворам в законе. Ворам и бандитам становилось тесно. Молодым уже не хотелось считаться со старыми. Жестокость и жадность не имеют закона и особенно отъявленные молодые нигилисты давили стариков. Уголовному закону шел на смену беспредел. Единственно реально действующий девиз гласил: возьми себе силой и хитростью, то чего ты достоин. Наверное, подобное в разное время имело место в разных уголках земли, но гены Великой степи придали этому бедламу неповторимый русский шарм. Необузданность кровопролития, отчаяние, грубость, презрение ко всему кроме силы и денег – штрихи дополняющие картину. В таких же красках видел Петр, в своем воображении, революцию. Тоже зверство и хамство. Как и тогда кричат: грабь награбленное!, что однако, не имеет никакой разницы с просто, грабь! Не по душе Петру были дикость и варварство, но их присутствие в России, он полагал, обуславливалось наличием странных индивидуумов, поддерживающих их. Откуда и почему они берутся в устрашающем количестве, он себе объяснить не мог. Одним из таких индивидуумов увиделся ему Саша. Он еще не был знаком с ним, но эстетика братвы, живым олицетворением которой тот являлся, бросалась в глаза. Как же неприятно оказался, удивлен Петр, когда им выдали ключи от одного номера. В первые часы общения с широкоплечим соседом Петр не мог избавиться от настороженного отношения к нему. Однако не успело пробежать и пары дней, как они успели стать добрыми приятелями. Их беседы с удивительной легкостью приобрели искренний задушевный оттенок. Петр обнаружил в новом знакомом простого открытого парня, жадного до впечатлений и всего нового. Его прикид скорей был просто данью нелепой моде. Они вместе таскались по стамбульским кабакам, смеялись и вели сердечные разговоры. Петр узнал некоторые подробности из Сашиной личной жизни. А именно то, что тот бывший курсант-десантник, исключенный из училища за аморалку, женат на некой симпатяге Марине, уже 1,5 года челночит, и палец в рот ему лучше не класть. Уйти из училища, как объяснил сам Саша, было его собственной инициативой, но сделать это иначе чем через суд чести не представлялось возможным. Ему никогда не улыбалась перспектива быть воякой, но мать и прочие родственники внушили сыну, что он обязан следовать по стопам отца, который сгинул в Афгане. Семья его всегда жила более чем скромно, а после гибели отца в 87 и вовсе скатилась в нищету. Но вскоре Саша поступил в Рязанское Десантное, и лихо, с наскока в духе голубых беретов, смог отхватить себе богатую невесту. Впрочем, вполне возможно, он даже влюбился в нее. Уяснить себе последнее, Петру было не легко, поскольку Саша предпочитал отзываться о Марине с деланным безразличием. Зато Саша с явным удовольствием вещал о нежданно-негаданно посыпавшихся на него благах: отдельной квартире, связях в торговой сети и т.д. Маринин папаша, как выяснилось, – директор одного из крупных универмагов. После столь успешной свадьбы, Саша тут же учинил серию дебошей в училище, что можно с легкостью представить, зная его развязную натуру. После этого события он был торжественно изгнан из этого учреждения, и полетел в новоиспеченное теплое гнездышко к молодой жене. В городе дебошир принялся без проволочки и беззастенчиво использовать папашины связи и подарки для создания собственной коммерческой деятельности и с первыми ласточками полетел «бомбить» Турцию.

При всей своей развязности и даже грубости, Саша порой поражал Петра, внезапно неизвестно откуда берущейся, лиричностью. Знакомство его с поэзией и диссидентской литературой, хоть, наверное, и было поверхностным, но все же так не вязалось с обликом мужлана. Что еще поразило Петра в Саше, так это его возраст. Ну, никак не тянул он на свои 24. Меньше 30, он никогда бы ему не дал. Вспоминая тогдашнего Сашу, Петру почти всегда представлялась одна и та же сцена: они втроем с Гройзбергом теплым стамбульским вечером, сидят за выставленным на улицу столиком ресторана и лениво беседуют за кружкой пива. Ресторан полон, светится огнями, в воздухе витает аромат рыбных блюд и румяных шашлыков. Ребята потягивают Эфес Пилзнер, лущат фисташки и потчуют себя креветками. Петр и Саша к этому времени уже покончили с товарно-денежными делами. Такие вечера как этот, наверное, были тогда для них самыми счастливыми. Они отдали дань суете жизни и теперь могли со спокойным сердцем, посвятить сегодняшний вечер и весь следующий день расслабухе и легкому философствованию. Об Олеге не упомянуть здесь особо было бы упущением. Групповод – смешное слово, он всегда был заложником великой цели – пополнения собственных фондов. В его лукавых карих глазах невозможно было уловить и блика искренности. Дружелюбие же и всяческое расположение его лицо – визитная карточка фирмы демонстрировало 24 в сутки.

Разговор, невзначай, затронул вопрос, что же для них сейчас самое важное в жизни. Ответы их вряд ли можно назвать оригинальными, но они, без сомнения, отражают тогдашний менталитет многих и поэтому достойны внимания.

– Для меня, однозначно, – работа, – произнес одновременно с грустью и уверенностью тридцатипятилетний, но так и неженатый Олег.

Петр с сожалением и любопытством остановил на нем взгляд. Петр женился три года назад и имел такого же возраста ребенка. Работе же и судьбе своей был благодарен, поэтому ответил:

– Что говорить, работа для меня, конечно, важна, но и семью я б не поставил на второе место.

– А для меня, без вопросов, – семья, – задумчиво отозвался молодожен Саша. И тут же добавил, – Для меня жена – и есть работа.

Зная подоплеку Сашиного брака, Петр не смог сдержать улыбку. Спустя годы, вспоминая тот отдаленный во времени разговор, Петр уже по-другому оценивал его. Для него уже не было сомнений, теперь, он знал наверняка – Саша любил свою жену Марину.

Саша оценивал Петра со своего пригорка. Он долго не мог разобраться, кто он такой этот небольшой, но ладно скроенный парень, сдержанный в проявлении эмоций в среде шумных челночных компаний. Подобная манера поведения была чужда привыкшему к панибратству Саше. Петр в отличие от него не имел привычки ничем бравировать и вообще как-то явно обозначать свое присутствие. Поначалу Саша даже решил, что тот не представляет собой, ничего достойного внимания. Но со временем отношение его к Петру переменилось. Устав от напускной разухабистости Саша находил отдых и приятную компанию в лице Петра. Познакомившись с ним поближе, он с удивлением заметил в нем интеллект и манеры, нечасто встречающиеся в разношерстной армии челноков. Кроме того, и это видимо послужило не последним фактором, склонившим Сашины симпатии в сторону Петра, – тот смог быстро и без лишнего шума сколотить приличные деньги без посторонней помощи. Ездил в Истанбул всегда один, четко разбирался в ситуации, да еще и владел парой иностранных языков. Держался Петр независимо, но в тоже время скромно. Его проницательность и осторожность порой коробили прямолинейного, хотя и привыкшего себя считать хитрецом Сашу. Всех перечисленных качеств у Петра было вдоволь. Они были настолько непривычны для Саши, что тот, даже искал объяснения им в темном происхождении Петра. По мнению Саши, русский мужик таким быть не может. Саша за глаза, а иногда и в глаза считал Петра нечто средним между евреем и армянином. Конечно, Петр не был не тем, не другим. В его, и вправду, как у большинства россиян, смешенной крови была изрядная доля запорожского казака, причерноморского грека, русского и еще бог знает чего. Петр, с годами, все меньше и меньше придавал значения этому факту. С определенностью он мог назвать себя только западником и поклонником итальянского ренессанса. Они были так непохожи, здоровый белобрысый Саня и небольшой чернявый Петр. Один грубоватый, порой наглый, другой вежливый даже дипломатичный. Единственно, что было общего, так это, наверное, их веселость и некая завуалированная сентиментальность. Несмотря на явный диссонанс натур, как иногда случается, они быстро и близко сошлись. Петр частенько заезжал к Саше домой, где они засиживались допоздна, беспокоя Марину. Они напивались в стамбульских кабаках, и Петру приходилось вытаскивать Сашу из закипающих потасовок. Петр мог припомнить моменты, как когда-то в самолете, надравшись, Саша декламировал стихи, ошалевшей от страха и удивления смешанной русско-турецкой публике. Саша был всегда готов помочь, если была нужда, тем же отвечал Петр.

Но вот, наконец, подкатил долгожданный второй автобус. Как выяснилось, он сломался на перевале, и только помощь возвращающегося коллеги облегчила участь путешественников.

Разгрузка проходила в жестоком темпе. Нечеловеческими усилиями Петр, Саша и все остальные ребята выворачивали втиснутые между сиденьями воняющие скотчем чувалы. Пот лился градом, снизу мешки быстро подхватывали крепкие руки. Затем на телегах и покатых спинах наиболее крепких мужчин их тащили к поезду. Еще повезло, что оказалось возможным нанять болгарских карщиков и перевезти, также и с их помощью, часть товара на перрон. Вдобавок ко всему, рядом с автобусом нарисовались грязные личности со смолистыми волосами – местные цыгане. Энергично применяя жестикуляцию, вперемешку со смешными болгарскими словами, они пустились объяснять, что тоже будут рады помочь перенести груз к поезду. Однако, Андрюха Коробов, один из ветеранов, неодобрительно отнесся к их инициативе и выразительно послал бедолаг на нашем великом и могучем языке. Девкам было отдано распоряжение зорко охранять мешки, чтоб крутящиеся вокруг мазурики их не умыкнули. И все-таки спустя минут 20 настойчивость прилипчивых цыганят была вознаграждена. Ребята, порядком замудохавшись, наконец, доверили им, под строгим присмотром, закончить работу. Последняя вереница, состоявшая из кары и телег, перевалила через переезд и вскарабкалась на предназначенный перрон. По нему мешочный поезд проехал еще метров сто, прежде чем остановился в нужном месте.

Физическое напряжение спало. Разгоряченные тела постепенно остыли. И вот, уже среди рассевшихся на мешках стали мелькать серьезных размеров бутыли Джони Уокера, Бифитра и Смирнова.

Петр, в свою очередь, приговорил пол стакана водки, после чего ощутил теплую волну, прокатившуюся по груди. Если говорить честно, пили челноки много. Если еще честнее, чертовски много. Изнурительный труд, изматывающий и силы и нервы, вынуждал к повышенному употреблению расслабляющих средств. Кто были лучшие друзья челноков? Этих железных людей, пускающихся в опасный путь, готовых встретить самые непредвиденные испытания, ворочать тонны груза, идущих с невозмутимым лицом на жадную и подлую таможню, воплощение лицемерной рожи новой власти? Кто ездил поездами по маршруту Стамбул – Питер, в начале 90-х знает, их излюбленные друзья, – вышеупомянутые Джонни Уокер, Бифитер и Смирнов. Без них не трогались челночные автобусы от фри шопов турецко-болгарской границы.

Что касается Петра, он алкоголем не злоупотреблял . По крайней мере, пока не закупил и не загрузил товар, не брал в рот ни грамма. Подобное поведение вообще могло бы быть золотым правилом для всех челноков, не считая, может быть, некоторых особо уважаемых луженых товарищей, которых даже и литр спирта свалить не в состоянии. «Но в эту ездку таких персонажей с нами нет», – отметил про себя Петр.

Народ был настроен благодушно, и уже через пару часов энное количество бутылок остались порожними. Петр еще глотнул джина, после чего решил остановиться, ведь предстояла еще погрузка в поезд. Кое-кто, между тем, усердствовал на ниве потребления горючих жидкостей. Эти кое-кто – Андрюха Коробов, Гриша Цукерман и Леха Алексеев. Саша же, к чести его будет сказано, отказался пить начисто. Он не раз говорил, что выпивать культурно не умеет, а если не дай Бог такое случается, нажрется до безобразия и затеет бузу. Видимо, свежие воспоминания о нечто подобном, сейчас, заставили его воздержаться. На удалой призыв Андрюхи и Лехи он с обескураживающей простотой ответил:

– Я не пью. – Спокойно и уверенно прозвучала эта короткая фраза, словно приветствие на чужом языке, словно фамильярное похлопывание по щеке. Кто-то мог разглядеть в ней своего рода вызов.

– Да ты че? Не наш что ли человек? – щерясь багрово-рябой физиономией, не отступил Андрюха.

– Вопрос конечно серьезный. Пить или не пить? – молвил Гриша в своей обычной иронично-сдержанной манере.

– Да, не пью я, чего прицепились? – подтвердил свою позицию Саша.

– Скажу по секрету, что этот боец, порой пьет, что не дай Бог. Но если сейчас вам сказал нет, – уговаривать бесполезно. Решение принято, – разоблачил друга Петр.

После этих слов мужчины оставили Сашу в покое, и вновь сомкнув кружок, продолжили прерванный пикник.

– Наверное, правильно делает. – Андрюха тяжко вздохнул, и, опорожнив пол стакана, зажевал его чем-то несущественным. – Много народу водка погубила.

По лицу Андрюхи, было невозможно понять, говорит он нормально или шутит. Вид у него, между тем, был самый цветущий. Эдакий здоровенный детина, с умильным лицом, усыпанном веснушками и испещренным, словно лучиками, морщинками. В действительности, он был серьезен. Его особенность быть серьезным и смешным одновременно забавляла Петра. Андрей всегда был симпатичен ему своей легкой неунывающей натурой. С достоверностью же, определить истинное отношение Андрея к чему-либо было делом, как уже сказано, безнадежным. Казалось, иногда, что он сам не знает своего собственного отношения к предметам и событиям. Можно лишь предположить, что как у человека поверхностного, эти отношения определялись у него, прежде всего, сиюминутным настроением.