Чтение онлайн

…Давным-давно, примерно полмиллиона лет тому назад, когда паши предки с дубинами и копьями охотились на мамонтов, наконец-то отступил грандиозный материковый ледник. На берегах Средиземного моря тогда установился особый режим осадков: они выпадали только в холодное время года, а лето было сухим и жарким. Там и сейчас так. Все растения, не сумевшие приспособиться к этому режиму, либо вымерли, либо переселились в районы с подходящими для них условиями. А остальные приспособились. У одних выработались приспособления, помогающие пережить летнюю засуху. Вот почему в Средиземноморье так много растений с глянцевыми листьями, экономно испаряющими влагу: цитрусовые, олеандры, лавр… Другие растения попросту «ушли» от засухи. Они стали расти, цвести и плодоносить ранней влажной весной, а иногда и теплой зимой. Летом эти растения, если они однолетние, умирали, оставив семена до будущей зимы, а если многолетние — впадали в состояние биологического покоя и пережидали летнюю засуху в своеобразной спячке. Медведи наоборот! Однолетники — это примеры, а многолетники — эфемероиды. А сообщества тех и других составляют особый тип растительности — эфемеретум.

Так вот, около полумиллиона лет назад на берегах Средиземного моря на тяжелых глинистых и лёссовых почвах жила эфемероидная осочка. Теперь ее называют осокой толстостолбиковой. Зимой и весной она покрывала зеленью равнины Северной Африки и библейские холмы Палестины. Когда начиналось сухое лето, листья осоки желтели, рассыпались пылью. Но при первых же осенних дождях осока снова выбрасывала зеленые побеги. Вообще то там росла не одна эта осока. Рядом росли и другие эфемероиды: луковичный мятлик, тюльпаны, крокусы, костры, мелкопостник, вульпия. Все они жили дружно, но главенствовала осока толстостолбиковая. Ее было больше всего, и она доминировала, иначе говоря, задавала тон в сообществах: если бы осока куда-нибудь переместилась, то весь спаянный «коллектив» пошел бы за ней.

Тем временем средиземноморский режим осадков распространялся все дальше на восток, в пределы молодой суши, где миллионы лет назад был океан Тетис, а теперь росли горы. Туда устремлялись зимне-весенние циклоны, и холодное время года на востоке тоже становилось влажным. Летом же давление складывалось так, что циклоны шли либо севернее, либо южнее, а Ближний Восток и Средняя Азия оставались сухими. Такой режим для нашей осоки оказался подходящим, и она действительно тронулась в путь. Из поколения в поколение осока толстостолбиковая стала распространяться на восток. А с ней пошли и все остальные виды, которым наша осока задавала тон.

Чем дальше осока заходила на восток, тем суше было лето, тем холоднее по сравнению со Средиземноморьем становилась зима. Но наша осока оказалась выносливой. Все она переносила — и холодные зимы, и летнюю жару и сушь. Единственное, чего она не переносила, — это рыхлые грунты. А по пути встречались и они. Осока толстостолбиковая обходила пески. Но часть семян попала все-таки на песок. Огромная часть этого потомства погибла: семена засохли, не проросли. Но какая-то часть нащупала под тонким слоем песка знакомый глинистый грунт, укрепилась, выжила. За тысячелетия эти поселенцы приспособились к пескам, перекрывающим глинистые почвы. У них появились новые черты, которых не было у осоки толстостолбиковой: более длинные корни, маленькие пузырьки на плодиках, позволяющие ветру переносить семена. Следовательно, образовался уже новый вид — осока почти-вздутая. Так ее теперь называют. Она и по сей день зеленеет во влажное время года в Афганистане, на песках Бухары, на равнинах Турана. А с ней и другие виды, которые сгруппировались вокруг этой новой осоки в самостоятельные сообщества.

Какая-то часть потомства то ли осоки толстостолбиковой, то ли почти-вздутой попала на глубокие подвижные пески. Снова было много смертей, и снова у части потомства выработались новые качества, позволяющие выжить на подвижных песках: плодики вздулись еще больше, корешки шли не столько вглубь, сколько в стороны, улавливая скудную дождевую воду. Образовался еще один вид эфемероидной осоки — осока вздутая. В песчаных пустынях она до сих пор ранней весной, пока влажно, вегетирует, придавая пескам зеленоватый оттенок. И не одна, а с целой свитой других растений, тоже приспособившихся к этим пескам и сопровождающих отныне осоку вздутую везде и всюду.

А осока толстостолбиковая тем временем выбралась в предгорья, потом стала забираться в горы, по равнинам она зашла на север, в полупустыни Казахстана. Чем выше и севернее она забиралась, тем прохладнее было лето, тем позже она засыхала. Но позже и прорастала, поскольку зимы в тех краях холодные, а весна поздняя. Постепенно осока толстостолбиковая дошла до того предела, за которым режим осадков был уже другой: зима сухая и холодная, а лето чуть влажнее, но не жаркое, а просто теплое. Совсем не похоже на то, к чему наша осока привыкла. Но и там часть потомства осоки толстостолбиковой выжила. Правда, для этого снова пришлось измениться настолько, чтобы приспособиться к новому климату. И она изменилась. Возникла осока узколистовидная. У нее появилось мощное корневище с запасом воды и питательных веществ, а листочки свернулись в жгутики, экономя влагу. При таком устройстве можно уже было привыкать к постоянной сухости. Грунты были этой осоке безразличны, и она забрела далеко — на высокие нагорья, в Кашгарию, Монголию. И тоже со своей «командой», во главе целого ряда сообществ.

Прямо не осока, а оборотень: чуть условия отклоняются от первоначальной нормы, исходная осока оборачивается новым видом, приспособленным к изменившейся среде. Как в сказке, в которой людоед в зависимости от обстановки, ударившись об пол, оборачивался то львом, то мышью…

Вот так и идет дальше, расширяет ареал, завоевывает пространство, обрастает родней и попутчиками осока, формирует сообщества, а они — новый тип растительности, эфемеретум. Так сказать, эволюция на ходу. И двинулся в Среднюю Азию не один вид и не четыре вида, а четыре осоковые формации, насчитывающие десятки видов. Это только осоковых формаций мы рассмотрели четыре. А ведь этих формаций только из Средиземноморья такими же сложными путями пришли десятки. А всего — более пятисот эфемеровых и эфемероидных видов. И не только эфемероидных. Со своими сообществами-«командами» пришли оттуда в Среднюю Азию миндали, фисташки, держидерево, каркас, чилон, множество кустарников. Это еще несколько сот видов. И все из Средиземноморья. Так сказать, средиземноморский ряд миграций и эволюции. Но были и другие ряды — центральноазиатский с востока, муссонно-гималайский с юга, северный… Целый букет географических рядов видообразования, протекавшего на ходу, по пути в Среднюю Азию.

Это всего лишь гипотеза. Одна из многих. Чем больше их будет, тем скорее будет разгадана причина флористического богатства среднеазиатских гор. Хорошо бы дожить до этого: интересно ведь…

ПАМИР ПОДНИМАЕТСЯ

Если бы горы не росли, наша планета смахивала бы на бильярдный шар. Но горы растут. Переставая расти, они разрушаются. Правда, разрушаются они и тогда, когда растут, но в этом случае рост обгоняет разрушение, и тогда воздвигается горная страна. Так и с Памиром: он растет быстрее, чем разрушается. Высоты его огромны. Землетрясения свидетельствуют о продолжающемся росте. Подсчитано, что за последний миллион лет Памир поднялся на два с половиной — три километра. Получается, что за это время горы поднимались на один сантиметр за три года. В среднем. Вполне хороший темп для геологического процесса, измеряемого миллионами лет. Все это известно.

О том, что Памир поднимается катастрофически быстро, впервые я услышал от чабана в ущелье Тосион. Овцы сгрудились на ночлег, но было еще светло. Мы пили чай и разговаривали на отвлеченные темы. Напротив пестрел полосатый склон. Извилистые тропинки пересекали его поперек. Это так называемая тропинчатость, вызванная выпасом. Скот ходит поперек склона, не теряя высоты, ходит на разных уровнях, и постепенно на склоне образуется множество поперечных светлых тропинок. Все это я знал, но было интересно, что скажет по этому поводу собеседник. Спросил. Чабан поглядел на склон, усмехнулся:

— Гора растет. Корова протопчет тропу внизу, а гора вырастет. Корова ниже еще протопчет. Потому так много троп. Внизу молодые, вверху — старые.

Я рассмеялся и подмигнул чабану, давая понять, что понимаю и ценю шутку. Он тоже рассмеялся, похлопал меня по плечу, дескать, розыгрыш, сам понимаешь.

А несколько лет спустя в научном журнале появилась статья Кирилла Владимировича Станюковича. Он обращал внимание читателей на то, что современное распространение на Восточном Памире некоторых растений, не дающих семян и размножающихся вегетативно, нельзя объяснить современными условиями. Например, возле теплых источников Джарты-Гумбез на высоте 4100 метров растет тростник. Семян он не дает, размножается корневищами. А ближайшее местонахождение тростника находится в ста пятидесяти — двухстах километрах. Как же он попал туда? Кирилл Владимирович предположил, что совсем недавно на Памире было теплее, тростник рос всюду вдоль рек, но потом резко похолодало и сохранилось лишь пятнышко тростниковой заросли возле теплого источника. А поскольку резкое похолодание возможно только в результате поднятия на большую высоту, автор предположил, что Памир испытывает сейчас быстрое поднятие от низкого теплого уровня. Насколько быстрое, не указывалось. Основанием для такого вывода послужил не только тростник, но и другие растения, сокращающие свой ареал. Это не розыгрыш чабана, а научная статья, гипотеза. Без цифр, правда, но яркая, заманчивая, отдающая сенсацией гипотеза. Вполне в стиле Станюковича, человека талантливого и веселого. Прочитав статью, я отложил ее в сторону без особых эмоций. В конце концов быстрый подъем Памира только предполагался, а с гипотезой без количественных показателей можно было пока и не считаться. Ботаники — странные люди. Чтобы объяснить распространение какой-нибудь былинки, им ничего не стоит начать двигать материки, воздвигать горы…

Но не тут-то было. Гипотезу подхватили, и статьи на ту же тему посыпались одна за другой. В одних повторялось то, что уже написал Станюкович, в других приводились и новые материалы, доказывавшие быстрый подъем Памира. Все доказательства были косвенными, по в сумме производили впечатление. В долине Маркансу на высоте четырех тысяч метров археолог Вадим Александрович Ранов раскопал стоянку древнего человека. Там были угли от костра, какие-то орудия, кости животных. Установили, что угли древесные. Возраст их определили радиоуглеродным методом. Оказалось, костер жгли девять с половиной тысяч лет назад. Удивляли два обстоятельства. Во-первых, древесные угли. Сейчас в Маркансу не только деревьев не растет, но и высокогорных пустынных растений почти пет. Это самое мертвое место на Памире. Холод и сушь, голый щебень и смерчи. И в переводе Маркансу означает «долина смерчей». Какая уж тут древесина! Но костер был. Это факт. Правда, небольшой костер, но не считаться с ним, как и с любым фактом, нельзя. Во-вторых, поражала обстановка, и которой жили тогда люди. Даже сейчас, когда у нас есть палатки, спальные мешки, теплая одежда, и то в Маркансу живется неуютно: мерзнем, губы трескаются от ветра и сухости. Каково же было тем древним охотникам? (Что это были охотники, Ранов установил точно.) Все эти несоответствия легко устранялись, если предположить, что десять тысяч лет назад Памир был ниже, следовательно, было теплее и вокруг росли леса. А поскольку верхняя граница лесов в горах этих широт находится на высоте около двух с половиной тысяч метров, а иногда доходит до трех тысяч, некоторые ученые сделали из этого вывод, что с того времени, когда древние охотники жгли на Маркансу костер, Памир поднялся на одну-полторы тысячи метров. Получалось, что Памир поднимается со скоростью десять — пятнадцать сантиметров в год, может быть, даже двадцать. В пятьдесят — шестьдесят раз быстрее, чем в среднем за последний миллион лет. Цифра названа!