Чтение онлайн

Первый занимался со мною по французскому языку, без которого на Востоке невозможно обходиться иностранцу: и греки, и турки более или менее владеют им. Граф Т. был искренним убежденным католиком-папистом. Он без колебаний верил, что спасти душу без веры в папу решительно невозможно. И когда я на французском уроке выразился критически по этому вопросу (в чем я уверен и сейчас), то он крайне расстроился и простился со мною раздражительно. Нам, православным, очень трудно понять абсолютную приверженность католиков к догмату о папе. А другой иезуит, француз, был ровен, симпатичен вообще. Французы-католики много легче других исповедников папизма: поляков, баварцев, австрийцев и бельгийцев.

После моей болезни мне пришлось ознакомиться с целым католическим монастырем. По просьбе одного знакомого мне лица, через того же графа Т., католики предоставили мне в Кадике (Халкидоне) "епископскую комнату". Но в ней не было ничего особенного, кроме спальной кровати. Она была под балдахином, и на ней лежали, вероятно, три огромные перины, в которых можно было утонуть. Зачем это? Не думаю, чтобы так спали святые апостолы-рыбаки... Впрочем, и мы, русские архиереи, жили до революции в покоях не хуже губернаторских. Но, как беженцу, мне эта гора перин и подушек показалась неприличной для епископа.

В этом монастыре жили монахи ордена ассумпционистов (в честь Успения Божией Матери), отделения общего ордена августинцев - в память блаженного Августина Карфагенского. Их делом было обучение в школах, потому другое их название - "братья христианских школ". Из жило тут до 25 человек. Все они где-то учили, рядом была школа, да еще куда-то ходили они. Личная жизнь их проходила в кельях, куда не допускался посторонний глаз. А общая, показная сторона была вся подчинена правилам дисциплины: в ночное время они вставали, молились, учили, кушали, уходили в свои кельи, спали. Даже получасовой отдых после обеда и ужина был для каждого обязателен. Для этого они уходили в читальню, где могли разговаривать между собою дважды в день, а потом (кажется, даже по звонку) быстро исчезали по кельям. За обедом один читал какие-то религиозные рассуждения на французском языке. Большинство из них были французы, другие понимали этот язык; в русских монастырях читали жития святых, это проще и легче для обеда. В большие праздники, например, в честь Фомы Аквинского, подавалось больше кушаний, в заключение даже раздавались папиросы для курения, и все должны были дымить. Питание у них было прекрасное, разнообразное, но не обильное. На столе стояло кислое вино. Во всем монастыре не было ни одного толстого инока. И вообще, я обязан сказать, что, прожив у них больше месяца, не увидел ничего дурного или смущающего. Это были церковные работники. В огромной двухсветной зале у них была большая библиотека до десяти тысяч томов. Все это было неплохо. Но вот что всегда удивляло меня: от них и вообще от всего монастырского уклада их жизни веяло холодом. Говорили ли мы - не было интересно: все - от ума, а сердца не слышно. Стоял ли я у них на богослужении в огромном храме - все казалось мертвым. Слушал ли я проповедь - она была похожа на школьный урок. Скучно... Скучно...

Ко мне они были любезны, но это казалось простой благовоспитанностью и расчетом. Но на русских они сами смотрели, по-видимому, иначе. Однажды кто-то из них сказал мне:

– Нам совершенно не интересны ни сербы, ни болгары (а у них было человек пять послушников из болгар), важней вы, русские.

– Почему?
– спрашиваю.

– Потому что у вас сердечная вера.

Опять повторились слова Дольче о вере. Да, у них больше дисциплины, у нас - сердца. Припоминаю, например, такой случай. В храме нужно было совершить выход из алтаря. Служитель должен был идти впереди со свечой. Но он забыл вовремя зажечь ее, а между тем священнослужитель уже торжественно шествовал за ним. Ну, что бы было у нас, русских, в подобном случае? Разумеется, церковник бросился бы исправить свою оплошность и зажечь свечу, а батюшка подождал бы эти десять - пятнадцать секунд. Но у них иначе: остановиться было уже нельзя, так как это нарушило бы дисциплину и чин, потому служитель пронес свечу незажженной. Маленький случай, -но характерен для католицизма.

Совсем другое впечатление производила на меня служба православных греков. В том же Халкидоне у них был огромный собор в честь Святой Троицы. Языка греческого я почти не понимал (так же, как и латинского у католиков, хотя учили мы их по десяти лет в духовных школах), но совершенно иной дух ощущался в храме. Это не оттого, что я был заранее не расположен к католикам, наоборот, даже старался искать у них тепло веры и жизни и не находил, к моему сожалению. А тут, у греков, помимо моей воли и рассуждения от всего шла именно радующая теплота, скажу - благодать Божия.

Познакомился я и с настоятелем собора, архимандритом Алексием. Это был старец очень высокого роста, с длинной седой бородой, строгим серьезным лицом, но при этом совершенно простой и искренний. Тип св. Василия Великого. Он сразу высказал удивление и огорчение от имени греков, видевших, что православный архиерей живет у врагов православия - католиков. Я объяснил ему, что мне, после опасной перенесенной болезни кишок, нужна особенно нежная диета, и католики предоставили ее мне. А вот греки не проявили ни к одному из архиереев внимания и никого не устроили.

Он не мог спорить, но все же оставался при своем убеждении, что я совершаю измену православию.

– А как же вы, греки, дружите с англиканами, хотя они протестанты и дальше по вере от нас, православных?

– О-о!
– с радостным лицом возразил он.
– Англикане совсем иное дело, они наши крепкие друзья.

Напрасно было спорить о различии во многих пунктах веры и духовной жизни между англичанами и нами: у греков давно утвердилась взаимная симпатия с ними. Я и не спорил. Но от этого высокого архимандрита я вынес, несмотря на его строгость, прекрасное впечатление, как от столпа православия, молитвенника и духовного подвижника. Отрадное впечатление вынес я от веры и молитв мирян: сердечно молятся (дай Бог и нам всем так молиться). И, уезжая из Константинополя, я увез несомненное впечатление: греки как народ твердо хранят святую православную веру, но от высших их представителей мне хотелось бы видеть больше любви и сердечности, однако и они держатся за православие без колебания. У них почти нет переходов в католицизм или в секты. Слава Богу! А это самое главное.

Из русских, как я уже говорил, католики уловили очень немного жертв. Между прочим, в этом монастыре я нашел двух молодых людей, соблазненных ими: один, Н-в, был сыном правого члена Думы от Саратова; другой, Л-в, был увлекающимся сентиментальным юношей. Оба они старались оправдать себя передо мною, но это им не удавалось, а я не настаивал. После Н-в ушел от католиков в масоны, но, кажется, разочаровался и в них. А Л-в вел переписку со мной из Бельгии, тоже разочарованный. Концы их не знаю.

И еще нужно вспомнить мысли самих католиков о прозелитизме у русских (среди других народов). Для упражнения во французском языке граф-иезуит, между прочим, принес мне календарь-ежегодник страниц до 700, издаваемый в Париже под редакцией ученого архиерея Бодрий-яра. Там, среди огромного материала, встретил много интересного: что католики смотрели на нас, православных, как на раскольников, что на всех отступников от католицизма наложена соборная анафема. Кто не признает, что апостол Петр был князь апостолов, а не первый среди равных, тому анафема! Кто не верит, что папа - наместник Христа на земле, анафема! Кто не признает непогрешимости его, анафема! И т. д.

Когда я показал эти определения о. иезуиту Т., он даже смутился. Видимо, сам не знал всех деталей календаря или забыл о них. "Ну, скажите: какое же тут может быть единение, если мы все под вашей анафемой!"

Ему трудно было оправдаться.

Но зато в том же календаре признавалось, что по строгости аскетической жизни православные выше католиков. Но тут же бросается нам упрек, что хвалиться этим - фарисейство.

Сами же они действительно большие виртуозы в изобретении всякого рода компромиссов. Например, путешествующий перед затруднением; можно ли есть мясо, когда на пароходах не подают иной пищи? По-православному, не обратили бы особого внимания на эту мелочь. Ну, уж если согрешил этим, то покайся на исповеди: не хра-нил-де постов. Но у католиков все должно быть дисциплинированно, аргументированно, разрешено официально, чтобы совесть уже не мучила. И вот вопрос отправляется на обсуждение в какой-то отдел папской консистории в Риме. Оттуда дается ответ, приблизительно такой: "Хотя посты надлежало бы хранить, по крайней мере, монахам и монахиням, но, принимая во внимание то и то... дозволяется при путешествии есть и мясо". И совесть католиков уже теперь спокойна...

Интересны сведения о пропаганде католицизма. Всего католиков по миру официально что-то около 350 миллионов, больше, чем иных исповеданий. Но их беспокоит более прогрессивный рост протестантов, которых теперь уже тоже около 300 миллионов. А что же касается православных славян, в частности, русских, то они не отличаются усердием в деле обращения других в свою веру. Но зато, говорится в календаре, у русских есть два опасных свойства; первое то, что они умеют обращать в свою веру народы там, где ступала их нога, без особой миссионерской пропаганды, а влиянием духа своего; второе же то, что их бабы роятся, как пчелы, и православие множится быстро через естественный прирост.