Чтение онлайн

Но я уже не злюсь. Я уже понимаю: пора прощаться. Все-таки посторонние на свете существуют. Совсем чужие. Вот она, стоит. А что толку? Это просто удивительно, но она мне не нужна. Что мне в том, что она красивая. Ведь не могу же я признать, что стрелять семечкой — это смешно, а заглядывать в глаза и топать ножкой, как она, — это мило. Понимаешь, я в тебе ничего не могу найти. А ты во мне? — я догадываюсь. Всегда в твоем присутствии у меня будет шапка не так надета или еще что-нибудь не так. Так прощай же, красивая чужачка! Понимаешь ли ты, как это грустно, что на свете существуют до безнадежности чужие люди? Вряд ли. Но чего она испугалась? Неужели догадалась, что я собираюсь прощаться. Нет, это не испуг: кто-то за моей спиной ее заинтересовал. Я оборачиваюсь: из подворотни выходит верзила, за ним виднеются еще двое — хоть и низкорослые, но широкие в плечах. Мне уже ясно, что от меня сейчас потребуют.

— Тебя можно на минутку?

Я почесываю подбородок и уже не опускаю правой руки: сейчас необходима бдительность.

— Слушай, мы договоримся? Я, между прочим, не один. — Кивок в сторону двух низкорослых, но широких в плечах. Это при таком-то росте! — Это моя девочка.

— Что же она ходит без присмотра?

— Мы поссорились. Я ей обещал купить гвоздик, но продавец куда-то исчез. Но теперь я ее забираю. Все законно, понял?

Так. Значит, я был слепым орудием: стоял тут с ней при гвоздиках и возбуждал ревность. Еще и песенку напевала.

— Так как?

— Давай ее спросим, — говорю я, но она уже сама начала действовать: становится между нами.

— Мальчики, не драться! Идемте все вместе куда-нибудь. Идемте мороженое кушать.

— Ладно, — говорит верзила.

Меня знакомят с двумя широкоплечими — Зориком и Саней. Что делать? Уйдешь — подумают, испугался. Я иду вместе с ними; мы движемся: впереди верзила под руку с Ритой, за ними Саня, а уж за Саней — мы с Зориком. Зорик уже два раза мне заметил, как нехорошо я поступаю, что знакомлюсь с чужими девочками. Может быть, объяснить ему, что на девочках не написано, что они уже с кем-то дружат? И потом девочка может захотеть с кем-нибудь другим подружиться. Но я решаю отмолчаться: что-то мне говорит, что для него это ничего не значит — такая логика. А Саня! Таких я больше не встречу: шаг в шаг идет за верзилой — телохранитель, что ли? Он все время шныряет глазами, выражение лица огорченное — скоро выяснится, чем он огорчен. Он первый замечает девочку — глаза перестают шнырять; тут же и мы с Зориком ее замечаем — Семилетку, в новом зеленом пальтишке, с сумочкой. Ты смотри, сумочкой обзавелась. Зорик мне успевает шепнуть: «А ничего!»

С того времени мы с ней не разговариваем, но кланяемся доброжелательно и молча, и у нее всегда розовеют уши, а я начинаю семенить и один раз споткнулся даже. Сейчас я во второй раз спотыкаюсь: поклон, улыбка — улыбка, поклон. А где уши? Ах да, под шапочкой. Шапочка тоже новая.

— Да ты что ее отпустил? — шепчет Зорик. — Пригласи на мороженое! Что ты девочками разбрасываешься? — Он не знает, как убедить меня — я опасаюсь, что он сейчас на меня влезет, как на дерево.

— Лена! — окликаю я. Она оборачивается, мы с Зориком подходим для разговора.

— Пошли с нами на мороженое.

— Чего вдруг?

— Да так. Поедим мороженого.

— Я надолго не могу: дома будут волноваться.

— А мы недолго.

— Ладно.

У нее как-то хорошо все получается, просто, вот как сумочкой помахивает. Она старается держаться подальше от Зорика, но тот все липнет к ней, и она берет меня под руку — и вот тут становится ясно, отчего у Сани огорченное лицо: он сходит с дистанции, больше он не согласен идти за верзилой шаг в шаг, он вообще уходит: надоело, кричит он, сколько можно без девочки шататься, на черта ему мороженое? — он уходит телевизор смотреть. Никто ему не отвечает.

Мы вваливаемся в кафе.

Тут произошел третий достопамятный случай. Нам не хватило одного стула, и я притащил табуретку — она стояла в сторонке, — я притащил, сел и почувствовал, что она начала разваливаться: трещала, разъезжались ножки, и я падал, летел мимо солонки, мимо чьего-то колена и уже подлетал к чьему-то ботинку, а табуретка все трещала. «Господи, — думал я, — уж если падать, так падать! Что это за канитель такая?» Ради чего я рассказываю о том, как шлепнулся задницей на самый что ни есть твердый, выложенный керамическими плитками пол? Все дело в догадке.

Когда я открыл глаза и убедился, что он по-прежнему при мне, этот мир, в котором я существую, а до ушей моих докатился хохот ненавистной публики, я увидел над собой лицо Семилетки — участливый взгляд: не расшибся ли ты? Ей даже в голову не пришло смеяться. И вот была догадка: все это не то! Наши хождения с Венькой за девочками, мое знакомство с Ритой. Ах, совсем не то! Настоящее у Семилетки: «Не расшибся ли ты?» Жаль, что я не могу ее полюбить. И я только могу догадываться, какое оно светлое, ее чувство. Это, наверно, и есть то самое.

Публика утихомирилась. Рита развернула целлофан и выделила Семилетке одну Гвоздику.

— Ты не обижаешься? — спросила она меня. — Не обижайся. Я тебя познакомлю с Лялькой Тонкошкуровой.

— Ради бога! Не надо! — сказал я и стал следить глазами за девочкой: она шла мимо большущего, во всю стену, окна кафе и, конечно, миновала его.

Первые воспоминания о Виктории! Чтоб они не потускнели, чтоб с ними не произошло то, что бывает со старыми фильмами: треск, темень и никакой видимости, — я время от времени устраиваю им генеральный смотр: я забочусь, чтоб ничего не затерялось — ни одной черточки, солнечного блика, улыбки, слежу, чтоб сохранился узор на платье Виктории и не разбились раньше срока ее светозащитные очки с сиреневыми стеклами. Я впускаю вас в этот заповедный уголок моей памяти — ничего не трогайте, не переставляйте и не вздумайте смеяться.

Слышен стук каблучков. Это меня обгоняет Виктория. Мне скоро четырнадцать, я перешел в седьмой класс, перед началом учебного года иду в школу за учебниками, а меня обгоняет женщина, останавливается и говорит:

— Ба! Я тебя узнала.

От неожиданности или еще от чего-то у меня замирает в груди. Я уверен, что вообще-то такого не случается, что мне здорово повезло, раз вот такое приключилось: со мной заговорила красивая нарядная женщина. Она снимает очки с сиреневыми стеклами, встряхивает головой, и опять у меня в груди замирает — в то время я был нервным мальчиком. С испугу мне кажется, что в лицо ей долго смотреть нельзя, я перевожу взгляд на очки: она ими поигрывает.

— Ну да! — говорит она. — Это ты.

— Меня весь город знает, — отвечаю я и стараюсь вдохнуть побольше. — Я тот, который ходит с авоськой.

— С авоськой? Неужели я обозналась! А с гусенком разве ты не ходил?

— А! — говорю я. — Так вы меня знаете по гусенку? Но это же было в позапрошлом году.

Однажды мама принесла с рынка живое мясо. Вообще-то мы живого мяса не покупаем, но тут она принесла, и я зашел на кухню посмотреть. Он вытянул шею, зашипел, злющая морда у него была, но я все равно разглядел, какой это симпатяга. Он за три дня ко мне привязался. Я шел к двери и не оборачивался. Я знал, что он за мной семенит, мой дружище Пашка; он мог за мной ходить целый день, хоть ему не очень-то удобно было на своих коротких ножках. Тогда все в городе меня знали. Это была такая радость для населения! Я ходил с ним в парк, и он плавал в пруду — я его не торопил. И когда мы шли по улице, я знал, что люди думают: «А вот идет этот симпатичный мальчик с гусенком».