Чтение онлайн

Уилл снова поклонился:

— Думаю, вы правы, милорд, есть сорт людей, которые находят в опасности удовольствие. Скажу больше: только опасности, и только они одни составляют весь смысл их жизни. Они похожи на пламя — привлекающее издали и обжигающее вблизи. Мне кажется, они и сами не понимают, насколько обжигают тех, кто отважился к ним прикоснуться… — Уилл говорил, и слова опять бежали впереди разума, а щеки горели точно таким же румянцем, как и юного Гарри. — Но это это не значит, что такие люди не могут быть простыми… милыми… что их нельзя любить…

Уилл замолчал, уставившись в камин, на багровые, потрескивающие поленья. Молчал и граф Гарри, и это было иное молчание, чем раньше: будто они были заговорщиками, разделили одну на двоих тайну — и поняли друг друга без слов.

Уилл встряхнулся, первым приходя в себя.

— Но я обещал вас развлекать сплетнями из-за пыльных театральных занавесов, милорд. Хотя, конечно, такой известный любитель театра, как вы, знает все, что происходит за кулисами. Но, возможно, вы не знаете, что звезды обоих театров — и Аллен, и Бербедж, — собрались жениться, и, как говорят, свадьбы назначены сразу после Поста…

***

Милыми?

То ли Уилл Шекспир был дураком, то ли пытался им казаться, то ли ему было известно такое, чего не знал ни один смертный под небом Лондона. О, за возможность прикоснуться к подобному знанию Гарри сейчас был готов продать душу Дьяволу.

С необыкновенной, темной, страстной, сумрачной силой поднимались перед ним образы, коими Кит населял сцену. Доктор Джон Фауст — не каждому из тех зевак, что валили на представления пугающей, завораживающей пьесы о вещах запретных и манящих, было дано понять, что главный ее герой подписал своей кровью роковой договор совсем не затем, чтобы потешить их любопытство. И даже не потому, что автору тяжелых, бороздящих разум строк так вздумалось — положим, в силу черноты его собственной души.

Гарри Саутгемптон ощутил тот невыносимый, выкручивающий суставы похлеще пыточного станка зуд, что увлек несчастного ученого на скользкую дорожку. Знание, прикосновение к неизведанному, опасность, кажущаяся такой прекрасной, что обещанные за благолепие райские кущи блекнут и увядают рядом с ней!

За это стоило принять вечные адские муки — двадцать четыре года против вечности, что может быть проще?

Однако Шекспир знал свое дело, и болтал о том, о чем должен был. О земном, не овеянном адским пеплом или райским сиянием. О таких вещах чешут языками, ожидая выхода Королевы, или же приходя в гости, чтобы здорово выпить и излить друг на друга затаенный яд.

— До меня долетали какие-то отголоски громкой неприятной истории, случившейся с Диком Бербеджем, — кивнул Гарри, накручивая длинную золотистую прядь на палец. Снаружи послышались чьи-то шаги — и его взгляд стал стремительно перелетать от лица Уилла до входной двери и обратно. Но никто так и не вошел. — Пассия нашего любимого актера — не девица ли легкого поведения? Очаровательно. Это могло бы стать сюжетом для легкомысленной комедии — из тех, что непременно имеют счастливый конец.

Огонь трещал в камине и в сердце Гарри. Да и Шекспир, он видел это, был наполнен таким же огнем, сполохами освещавшим их общие воспоминания. От нахлынувшего волнения Гарри понес сущую околесицу:

— А как по мне, пускай все, кто хочет, женятся на шлюхах. Да, да, да. Именно так! Я верю в то, что шлюха может стать гораздо лучшей подругой в жизни, чем чопорная бледная моль в жемчугах — из тех, которых вечно сватает мне матушка…

Причем здесь была его жизнь, причем позорные препирательства с матерью насчет очередной «проверенной, благородной, честной особы» — он не знал, и знать не мог.

***

Войдя в свой дом, Кит заранее знал, что там кто-то есть — тускло, но верно мерцал свет в щелях затворенных окон первого этажа, доносились приглушенные разговоры. Значит, Уилл был не один. Кого же ему вздумалось привести с собой?

Не с ворами же, залезшими, наконец, в эту гостеприимную и распахнутую настежь обитель, он вел ровную светскую беседу, дожидаясь хозяина дома?

Пятнистая кошка встречала на пороге все так же свирепо, и спина ее была все так же переломана. Кит коротко вздохнул, прикасаясь тыльной стороной ладони к щеке — поразительно, но показавшаяся легкой затрещина, отвешенная ему Недом, оставила след в виде желтоватого синяка, почти невидимого при свете вечерних огней, но прекрасно различимого под солнцем.

— Будь я тобой, Нед Аллен, я бы уже поднял крик на весь Лондон, что мне попортили лицо перед исполнением очередной великой роли, — сказал он напоследок, уже после того, как Нед был отпущен под честное слово из суровых лап будущего родственника.

Аллен только трогал разбитый нос. Он знал, что Кит слышал крики Хенслоу — их и нельзя было не услышать за хлипкими театральными перегородками:

— Ты когда-нибудь видел короля Эдуарда, у которого нос расквашен в первом же выходе?!

Голоса же, звучащие в глубине дома теперь, оказались еще более узнаваемы. Уилл разговаривал с тем, кого здесь просто не могло быть — но бойкие ответы, присыпанные перцем нарочитой небрежности, говорили об обратном.

В этот день неугомонный отпрыск Киприды явно перестарался в упражнениях по стрельбе, и нуждался в том, чтобы его жирная младенческая задница была выпорота с особым тщанием.

***

Стоило упомянуть о злоключениях Дика, о его несчастливой женитьбе — и молчавший до сей поры граф Гарри заговорил. И о чем! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: юный граф изливает сейчас свою душу, делится наболевшим, тем, что возможно, в иных обстоятельствах не сказал бы никогда и никому. Но обстоятельства были нынче особые, пусть и у каждого — свои. И говорили они, Уилл и Гарри, не языком разума, отнюдь. Разум, как и тогда, на той вечеринке, которую Уилл наверняка запомнит на всю оставшуюся жизнь, не поспевал за стремительно меняющимися декорациями. Так и сейчас: разум замер, подобно испуганному оленю в зарослях, а за беспечностью тона каждого из них скрывалась совсем не светская болтовня — то говорило сердце.

Уилл кивнул, чувствуя, что щеки его горят, а пальцы леденеют от непонятного волнения, нахлынувшего вдруг предчувствия необъяснимой близости с этим юношей, почти мальчиком:

— Могу понять вас, милорд. Я тоже в свое время не помышлял ни о какой женитьбе, мечтал о славе актера, о путешествиях, подмостках, пьесах. Но, должно быть, вам известно, что я женат, и у меня трое детей. И не могу сказать, покривлю душой, милорд, если скажу, что… — Уилл осекся и тяжело вздохнул, вспомнив, что после сегодняшнего разговора с отцом он вряд ли когда-нибудь увидит Хэмнета и девочек. И это было той болезненной ценой, которую ему надлежало заплатить. Но он не стал бы ни за что спрашивать у судьбы и у Кита, который и был его судьбой, что он получит за свою цену.

Граф Гарри вздохнул тоже — одновременно с ним, о своем.

— А ты что здесь делаешь, Гарри?

Кит хлестнул юного графа вопросом, будто кнутом, поперек спины, а Уилл, которого голос Кита застал врасплох, развернулся к нему — всем телом, не успев совладать с собой, неприлично быстро, с радостной надеждой. И увидел его взгляд. Уиллу стало жаль сжавшегося в кресле Саутгемптона.

***

Гарри сжался, а затем — встрепенулся подбитой птицей. Одновременно попытался вскочить, невольно повторяя порыв Шекспира — вперед, навстречу, распахиваясь, как не скрепленная застежкой книга, — и плюхнуться поглубже в кресло под тяжелым взглядом вошедшего.