Наследство
Шрифт:
Однажды позвонил Фокин, не поздоровавшись, хмуро спросил:
– Ну, как дела, председатель?
Бобров начал говорить о том, над чем сейчас работает, но Фокин не дослушал, и Евгений Иванович понял, что не это интересует районное начальство. Волновало секретаря, оказывается, другое: кому будет отдана квартира Дунаева? Собирается ли Евгений Иванович туда переезжать?
– Нет, – ответил Бобров.
Конечно, он знал, что председательский дом хорош, со всеми удобствами, но он и заикнуться не мог об этом Ларисе: знал, ей там будет страшно тяжело. Да и сам он не мог покинуть родительский дом, который стал теперь частью сердца, а ведь без сердца, даже его части, невозможно человеку ни жить, ни дышать.
Фокин немного помолчал, потом буркнул:
– А как вы посмотрите, если мы этот дом отдадим нашему бывшему заведующему орготделом? Да вы его, наверное, знаете?
– Дом колхозный, – покачал головой Бобров, – и у нас очень много очередников на жильё. В том числе и многодетные…
– А ты не торопись, не торопись, – глухо сказал Фокин, и Бобров прямо кожей почувствовал, как засквозило от этих слов холодной сыростью. Вот так, ещё один повод для неприязни, подумал он. Наверняка Фокин рассердился, но не вправе же он раздавать то, что принадлежит колхозу, построено на его деньги. Об этом Евгений Иванович и сказал прямо секретарю райкома.
Фокин со злостью бросил трубку, но долго думать об этом разговоре Боброву было некогда – его ждали в поле. Начинался сев, и надо заботиться о главном – о хлебе, кормах, свёкле.
Однажды вечером Лариса, поставив тарелки с ужином на стол, уселась рядом, посмотрела в глаза мужу и спросила с усмешкой:
– А что ж это, товарищ председатель, ты о своих подопечных забываешь?
Бобров за день устал как собака, и потому слова Ларисы сперва почти оставил без внимания. Он сосредоточенно жевал вкусное мясо и смотрел куда-то в одну точку. Но потом, вдруг словно вынырнув из глубины, спросил:
– Ты о чём?
– Да об арендной бригаде школьников.
– Замотался совсем. А что там у них?
Лариса рассказала, что школьники получили технику, подготовили её вместе с Сергеем к работе, забороновали участок и, наверное, завтра поедут сеять ячмень.
– Ну и как они, ребята? – заинтересовался Бобров.
– Как жуки возятся.
– Надо завтра заехать…
Отложив все дела, он с утра поехал на «детский» участок. Ещё издали увидел трактор «Беларусь», гурьбу ребятишек и отливавшую на солнце рыжую бороду Сергея.
Ребята обступили Боброва со всех сторон, и он начал расспрашивать их о делах, чувствуя, с каким неподдельным интересом работают школьники.
– Ну а кто же первым трактор поведёт?
– Сначала Сергей Михайлович, а потом и мы, – ответил Дрёмов-младший и, вздохнув, добавил: – А то мы так навиляем, что коровы засмеют…
Ребята заулыбались, и Бобров тоже повеселел. Уезжая с поля, он подумал, что пройдёт ещё совсем немного времени – и придут на землю вот эти ребята, возьмутся по-хозяйски за дело, и тогда, быть может, угаснут звуки тревожных набатов земли, и она, как самое дорогое наследство, попадёт в надёжные, крепкие руки.
Судили Кузьмина в конце апреля. В сквере перед зданием суда уже распустились берёзы, и прозрачная яркая зелень слепила глаза. Робкие одуванчики под ласковым солнцем потянули ввысь жёлтые головки, словно тоже радовались теплу, мягкому ветерку и чистому небу.
Дубикову в зале торчать не хотелось, да и не положено это – быть следователю там, где решается судьба его подследственного. В первый день он посидел немного в сквере, слыша через раскрытые окна практически весь ход заседания. Он услышал, как на первый вопрос, признает ли себя Кузьмин виновным, тот ответил: «Нет!», и понял, что процесс пойдёт сложно, Кузьмина надо будет всё время припирать фактами, иначе начнёт крутиться юлой, лишь бы уйти от ответственности. Дубиков горевал, что ему так и не удалось узнать, на кого же намекал Кузьмин, когда говорил, что он один не сядет, потянет за собой других. Видимо, те, другие, и сумели настроить его так, что больше Кузьмин об этом не заикнулся. А когда через неделю прокурор неожиданно заменил арест подпиской о невыезде, Дубиков понял – кто-то невидимый мощной стеной встал на защиту завхоза, прикрыл как бронёй…
Дубиков посидел в сквере, полюбовался берёзками, праздничным их нарядом, и вдруг ощутил озноб. В следующий же миг капитан понял: это не озноб, это злость вспыхнула в нём: а что если Кузьмин, этот жулик и плут, уйдёт от ответа, как ты поступишь, товарищ следователь?
Процесс шёл три дня, и каждый вечер работник их отдела Ступин, постоянно сидевший в зале, рассказывал Николаю Сергеевичу о ходе заседаний. В первый день судья неожиданно отклонил два документа из комиссионного магазина, и Дубиков понял, зачем это было сделано. Такой трюк давал возможность заменить обвинение на другой подпункт в статье, более снисходительный – не «в особо крупных размерах». А потом неожиданно отказалась от своих показаний Зинаида Васильевна, стала отрицать получение взятки, а судья даже «не догадался» зачитать на суде собственноручно подписанные ею показания.
На третий день выступал прокурор, но со слов Ступина выходило, что никакой он не обвинитель, а просто-таки защитник завхоза. Прокурор говорил о том, какой хороший человек Кузьмин, фронтовик, солдат, случайно оступившийся в жизни. В конце же попросил для Кузьмина два года условного наказания, и суд торопливо проштамповал это в приговоре.
Хотя и чувствовал Дубиков, что не всё будет ладно, такой приговор его потряс. Выходит, оправдал, не покарал суд явного преступника, не принял во внимание доказательства его вины, добытые с таким трудом. А точнее, не захотел принять…
И вдруг в голове снова забился вопрос: так что же ты будешь делать теперь, товарищ следователь? А ничего не буду делать, вяло подумал вдруг Дубиков, кроме… Он взял ручку и начал писать рапорт с просьбой об увольнении из органов милиции.
Всю ночь ему снился улыбающийся ехидной улыбкой Кузьмин, вальяжная Зинаида Васильевна, Лиля… А утром Николай Сергеевич принёс рапорт Смольникову и положил на стол. Тот долго глядел на него пустым взглядом, а потом растерянно спросил:
– Что случилось, Николай Сергеевич?
– Ничего, – пожал плечами Дубиков. – Просто я понял, что эта работа не для меня…
– Не горячись, капитан, – проворчал Смольников. Дубиков покачал головой. Нет-нет, он не горячится, просто он знает, что если не стряхнуть сейчас с души весь этот мусор, то, наверное, трудно будет жить дальше.
Он ещё раз попросил начальника рассмотреть рапорт и вышел из кабинета.
Глава тринадцатая
Лето пришло стремительно, жара хлынула с чистого, наполненного синевой от горизонта до горизонта неба, и мягкое пушистое марево заколыхалось в полях. Отцветала так любимая Ларисой сирень, блекла её фиолетовая окраска. Прогремели грозы, острыми молниями кромсая небо, и в одетых листвой лесах закуковали кукушки.
Лариса вспомнила дедову примету: если кукушка закукует при голом лесе, жди сухого лета, недорода. Кажется, будет наоборот, – и она порадовалась за Боброва, которому сейчас позарез нужна удача – добрый урожай. А для неё это значит, что в доме все будут радостны и довольны.
Иногда она задумывалась: что же изменилось в её жизни после возвращения в Осиновый Куст, и приходила к выводу – она обрела наконец покой. Для многих людей счастье в каждодневных стычках, самоутверждении, а для Ларисы – это она давно поняла – в спокойствии и домашнем уюте.