Наследство
Шрифт:
– Ну, силён флотский, – вырвалось у кого-то.
Мужики, ставшие свидетелями поражения своего кумира, оживились, загалдели по-сорочьи, закивали стриженными под кружок вихрастыми головами:
– Эх, Егор, Егор, пришла и на тебя управа…
– Сила солому ломит!
Дикарь, услышав эти разговоры, отпустил руки, легко, как резиновый мяч, подпрыгнул, встал на ноги, отряхнул от пыли свои клёши. Егор поднимался с земли, громко кряхтел, точно взваливал на себя тяжеленный куль с зерном, потом подошёл к Дикарю, протянул руку:
– Егор Наумов!
Дикарь с независимым видом потряс протянутую руку, тоже представился:
– Попов, председатель уездной ЧК, – и, обращаясь к мужикам, спросил, скривив губы в ухмылке: – Ну, ещё есть желающие? Иль закончим борьбу и о деле поговорим?
Кто-то крикнул возмущённо:
– А катись ты к едрёной матери!
Но на крикуна шикнули, и он замолчал. Молчала и толпа, ещё не пережившая удивления. Первым снова Егор заговорил:
– Можно и о деле, правда, мужики? – и слова эти как запев прозвучали.
– Давай поговорим!
– Гутарь, чего там!
Дикарь расправил бугристые плечи, заговорил:
– Поскольку, мужики, я с вами теперь близко познакомился, давайте договор держать. Советская власть, ребята, не терпит, чтоб над ней изгалялись всякие, потому как власть – она насилье, насилье над сплуататорами. А вы нынче в контре с этой властью находитесь. В общем, так, дорогие зенкинские мужики, я вот сейчас к моему знакомому Егору Наумову – так? – он к Егору лицом повернулся, – пойду чайку попить с дороги, а вы через полчасика мне должны сообщить, кто нашему товарищу жизнь порушил и кто способствие чинил. Задача ясная?
Заволновалась, забулькала толпа, как вода в котелке, расступилась, вытолкнув к Попову высокого парня в хромовых, гармошкой, сапогах, в малиновой, перехваченной красивым поясом рубахе, курносого, с непричёсанными волосами, разворошёнными, как стог сена.
– Аким, признавайся! – крикнул кто-то.
Парень, оглядываясь на толпу, зыркал затравленным зверем, всё старался за пояс заткнуть длинные руки.
– Этот, что ли, застрелил землемера? – спросил Попов у Егора.
– Он, сволочь, – захрипел Егор, – он, паскуда, на всю деревню позор положил…
Видел Дикарь – злобой наливалась толпа, готовая теперь наброситься на этого парня, и замахал рукой:
– Вот что, гражданы, чувствую ваше возмущение, но самосуд учинять не будем. Поэтому поручим Егору вместе со мной этого шалопая в ЧК доставить. А там и суд учиним.
– А власть пусть по-справедливому поступает, – крикнули из толпы, – нельзя же весь хлеб под метёлку мести! Нам тоже есть-пить хочется, детишек своих содержать…
– Ладно, мужики, – спокойно сказал Попов, – разберёмся. Вы уж мне поверьте…
Выстрел, короткий, как хруст сучка, заставил толпу расступиться. Попов вздрогнул и начал медленно падать на траву. Узловатыми пальцами скрёб он землю, хрипел и матерился невнятно. Оцепенение у людей прошло нескоро, и когда они Попова на руки подняли, у того уже закатились глаза, в них застыло удивление. Видать, дружки Акимовы выстрелили, и нашла пуля лихого морячка.
– Дедом он твоим был, Дикарь-то, – сказала тогда после долгого молчания мать. Потом ещё добавила: – Я-то его не помню, двухмесячной была.
Ехал Бобров и думал – не случайно ему история Осинового Куста вспомнилась: потому что к встрече с родным селом готовится.
Глава вторая
Долог день до вечера, когда делать нечего. А у председателя столько хлопот разных, что даже дурочка с ума сойдёт.
Дунаев с утра съездил на ферму, проверил, как отправили молоко в район, отчитал скотников за отношение к кормам.
Манеру плохую мужики взяли – половину соломы на подворке разбрасывают, коровы в снег заталкивают её, перемешивают с грязью. И никому дела нет. Заведующий фермой Пётр Фомич Филимонов, мужик вроде хозяйственный, сам всегда побритый, волосёнки на пробор зачёсывает, а на ферме, чёрт старый, ходит и будто шоры на глаза надвинул, ничего не видит. Пришлось разъяснить, что к кормам так не относятся, а Филимонова даже пригрозил оштрафовать на правлении. Правда, Филимонов огрызнулся – дескать, не имеете права штрафовать, всё равно прокурор штраф этот отменит.
Вот так, ни больше и не меньше! Распустились колхознички, больно все законы стали знать. Мало у тебя прав, председатель, только и можешь на собственные голосовые связки нажимать.
Потом, немного успокоившись, Дунаев подумал, что, может быть, он и загнул Филимонову про штраф, не надо так, наверное, попроси он без крика – больше пользы будет. Но мысль эту отбросил, если не спрашивать, вообще на шею сядут.
В контору Дунаев приехал как обычно, в начале девятого, наряд провёл с главными специалистами. А дальше всё пошло своим чередом. И даже развеселился от души, когда после наряда завхоз Кузьмин, мужик лет под шестьдесят, среднего роста, но широченный в плечах, как плот, в брезентовой накидке, делавшей его фигуру ещё шире и точно придавливавшей к земле, остался в кабинете, достал смятый листок из школьной тетради, протянул с улыбкой:
– Вот, почитайте…
Дунаев быстро бумажку прочитал, хотел рассмеяться, но сдержался, попросил:
– Уж ты, Степаныч, сам мне свою бумагу прочти, что-то никак твою клинопись не пойму…
– Да что ж это вы, Егор Васильевич! Вроде и молодой, а на зрение жалуетесь. Нам-то куда тогда, ветеранам… – Кузьмин посмотрел на председателя пристально, точно брал на прицел.
– Ну, до ветеранов тебе далеко, Степаныч, мужик ты прочный. Читай, читай…
Бумаг таких от Кузьмина в неделю штуки три-четыре поступает, а что поделаешь… Кузьмин схватил свой листок со стола, начал читать, как торжественный приказ перед строем, во весь голос:
– Акт. Мы, нижеподписавшиеся, завхоз Кузьмин Михаил Степанович, с одной стороны, и неизвестные мне лицы, с другой стороны, составили акт. Я, завхоз колхоза «Восход», купил, а неизвестные мне лицы продали блок шестерён, карбюратор, прокладку головки блока для «газона», а также два баллона кислорода за н/расчёт. Деньги в сумме 150 (сто пятьдесят) рублей ноль-ноль копеек получили сполна. Подписи.
Расхохотался Дунаев. Ну, силён Кузьмин! Туфт приволок и глядит преданными глазками, не моргает, как будто так и надо. Утверди сейчас акт – и к обеду Степаныча не найдёшь, где-нибудь рядом с магазином окажется. Прошлый раз чуть трагедией не обернулось. Сейчас над той историей потешается весь колхоз, хохочет, а когда первый раз рассказали Дунаеву, он, наверное, позеленел от злости. Вот так же с утра подмахнул Кузьмину акт на запчасти, а тот бегом в кассу, а потом в магазин. Уж что ему, пьяному, в голову взбрело – неизвестно, только решил он «на отдых» в укромное место отправиться – в водопроводную траншею. А может быть, упал туда нечаянно, кто знает. Тракторист Колька Силин должен был ту траншею землёй забивать, потому что подрядчики ребята из «Мелиоводстроя», давно уже уложили трубу. Подъехал Колька на бульдозере, начал землю засыпать и вдруг даванул на педали, глаза колесом. В траншее лежала взлохмаченная голова на трубе. Колька оцепенел даже. Завхоз Кузьмин спокойно отдыхает, только лицо да ватник до неузнаваемости в глине вымазаны и даже волосы превратились из чёрных в рыжие. С трудом растолкал он Кузьмина, тряс его полчаса, в себя приводил, а потом с помощью трёх мужиков выволок, как бревно, из глубокой траншеи, поставил на ноги.
Глядит сейчас Егор на Кузьмина, и смех душит. Вот тебе и «неизвестные мне лицы»! Так и жизнью бы за вино поплатился. Спросил, посмеиваясь:
– Ну как, Степаныч, в траншею больше не попадал?
Кузьмин заморгал по-детски глазками, зашмыгал носом:
– Враки это всё, Егор Васильевич. Колька Силин наврал. Он ведь сочинитель, каких Господь Бог не придумал.
– Так уж и наврал?
– Истинный крест! – Кузьмин даже руку поднёс ко лбу, точно и в самом деле решил осенить себя крестным знамением. – Врать-то мне резона нет.