Чтение онлайн

Силу Бобров не жалел, но получалось плохо, хоть давно он не ощущал едкого ветра, чувствовалось, под курткой рубашка увлажнилась, прилипла к телу и даже движенья стала сковывать.

– А ты топор старайся помельче загонять, чтоб ровную щепу гнать. Вот как у меня…

На Степанову работу можно было любоваться. Тесал бревно он неторопливо, размеренно, а получалось на загляденье – ровные бока тесин точно рубанком остроганы.

– Опыт за пот даётся, – смеялся Плахов.

К вечеру они заготовили два нижних венца, и, когда уже закончили, пришёл дядя Гриша. Он деловито осмотрел заготовленные венцы, ухмыльнулся:

– Хороший почерк, Стёпка!

– Почему только мой? И Евгения Ивановича тоже.

– Ну, ему ещё рано похвалу отпускать. Небось и так дух вон.

Состояние у Боброва, и правда, было такое, будто кто-то бросил его в дробилку и она перемолола, перетёрла в порошок его кости и мышцы, и какое-то аморфное, амебье тело сейчас жгло крапивным жаром, боль отдавалась в висках, в жилах. Подожди секунду, и смерть навалится, как медведь, скрутит окончательно.

– А я за вами, ребятушки, целый день наблюдал из окошка, – опустившись на сруб, начал рассказывать дядя Гриша, – специально не стал подходить, чтоб делу не мешать. Помощник из меня в этой работе хреновый, одна помеха, но интерес поимел: думаю, на сколько силушки у ребят хватит. Малость не подрассчитал. Думаю, часа через три дух выпустят. К тому времени и ушицу сварил. Теперь простыла уха, обидно…

– Никак рыбу споймал, дядя Гриша? – спросил Степан.

– Да уж расстарался для этого дела. Должен же я свою лепту в восстановление Женькиного дома внести или нет? Не культёй, так ухой…

Когда ели в тесной избе дяди Гриши остывшую, но духмяную, пахнущую тиной уху из щуки, вернулось к Боброву ощущение собственного тела, и сонное, оглушённое состояние словно растворилось, только ныли, как к непогоде, кости.

Дядя Гриша, добавляя в миски аппетитное хлебово, хитровато поглядывал на Степана, кивал в сторону Боброва:

– Ухлестал ты парня, Степан. У тебя силушки, как у лося, а он с рукой дело имеет.

– Так пусть тренируется. Вместо утренней зарядки – полезно.

– Вот прогонят нас со Степаном из колхоза, – засмеялся Бобров, – будем срубы рубить. Хоть какая-то польза будет.

– Ну таких, как Степан, работников выбрасывать, – дядя Гриша взглянул на Плахова с любовью, – прокидаешься. Как есть, в чём мамаша родился останешься. – И переходя на деловой тон, спросил: – Не пойму, мужики, как вы вдвоём-то поднимете, чтоб нижние венцы подвести?

– А ты у нас зачем? – засмеялся Степан. – Небось силушку тоже за зиму накопил…

– Была сила, когда мать носила. А теперь, как есть, одна оболочка осталась.

Так прошёл остаток дня. И медленно таяла усталость, как под ясным солнцем остатки снега. Хорошо, что рядом находятся такие люди, понимающие, сочувствующие, способные поддержать и ободрить.

…Так и жил всю неделю Бобров, чувствуя себя защищённым, как бронёй, этим дружеским участием, хотя усталость от трудной физической работы ощущалась ещё долго. Но жизнь казалась безоблачной, как в детстве, будто та вечерняя заря надолго согрела его.

А перед следующим выходным, когда уже вовсю шёл сев, произошла первая ссора с Дунаевым. Работа шла на последнем поле, как раз у Пастушьего оврага, когда приехал Егор Васильевич. В заляпанной грязью кожаной куртке, резиновых сапогах он выглядел сегодня не так, как всегда. Обычно аккуратности Егора можно было удивляться – отутюженный костюм, по фигуре, по мерке сшитый, даже полноту скрадывает, ботинки начищены до блеска, и шляпа, чуть небрежно надетая, добавляла важности и будто подчёркивала его независимость.

Егор выскочил из «уазика», но к агрегату не пошёл, позвал бригадира. Бобров тоже пошёл поздороваться с Дунаевым. Сегодня с утра они не виделись и, уже когда подходил, услышал его распоряжение.

– Закончите это поле, Михаил, и агрегат перегоняй на четвёртое… Тоже ячменём засеешь…

Мишка недоумённо поглядел на председателя, потом на подходившего агронома.

– Это поле нельзя сеять, Егор Васильевич, – начал Мишка, по-прежнему не сводя взгляд с агронома. – Мы с Евгением Ивановичем под пар его определили.

Дунаев хмуро глянул на подошедшего Боброва, молча протянул руку.

– Точно говорит?

– Правильно, – подтвердил Бобров. – Так подходит по севообороту.

Председатель с минуту молчал, а потом махнул рукой:

– Знаем, знаем. Только ты научись правильно указания понимать. Говорят, прежде чем командовать, сам умей подчиняться.

– Есть! – по-военному ответил Мишка, и Бобров усмехнулся про себя: «Ещё не хватает для полноты картины, чтобы он сапогами прищёлкнул».

Мишка сорвался с места, но Бобров успел преградить ему дорогу:

– Подожди, Михаил!

Теперь пришла очередь удивиться Дунаеву, он холодно сощурил глаза, голосом спокойным, но твёрдым, в котором зазвенел металл, сказал:

– Отпусти бригадира, Евгений Иванович!

Мишка оттолкнул агронома и, не оглядываясь, петляя, как заяц, побежал к агрегату. Было видно, как вздрагивала его широкая, обтянутая брезентовой курткой спина, будто он сильно испугался. А может быть, так и было, страх – существо противное, а что здесь назревал скандал, он своим заячьим нутром почувствовал сразу и предпочёл поскорее удалиться: подальше от царей – голова целей.

– Так что ты, Евгений Иванович, бригадира задерживал? – теперь голос у Дунаева осел, стал мягким, и тот властный, ледяной оттенок будто оттаял под ласковым апрельским солнцем. – Сомневаешься в моей команде?

– Не только сомневаюсь – категорически протестую.

– Почему?

– А разве непонятно?

– Разъясни, разъясни…

Холодный, с издёвкой тон этот, точно удар в челюсть, был жёстким, неотразимым, и Бобров понял, что ничего не надо объяснять Дунаеву, он всё знает сам и делает всё расчётливо. Но желание не доводить дело до скандала заставило взять себя в руки, и он заговорил медленно, с трудом выталкивая из себя слова:

– Объяснение будет коротким. Если мы засеем четвёртое поле, то бригада останется без паров и вся научно обоснованная система земледелия ещё на несколько лет нарушается. А самое главное – опять будем землю на износ использовать.

– Земля – не сапоги, её не износишь, – Дунаев тоже говорил медленно, специально растягивая слова, словно наносил удары.

– Ну вы же агроном, Егор Васильевич! И лучше меня знаете, какие нежелательные процессы идут сейчас в чернозёме нашего региона!

– Значит, Озяб Ивановича наслушался, товарищ Бобров?