Наталия Гончарова
Шрифт:
Георгиевский вспоминал, что когда великий князь обратился к сыну поэта с просьбой прочесть пушкинский дневник, «Александр Александрович просто не знал, что делать, был в отчаянии, за голову хватался…». Ведь в нем упоминались персоны, которых поэт не жаловал и потомки коих благополучно здравствовали в начале двадцатого века.
«Будьте покойны, все, что вас смущает, останется в тайне» — последовал великокняжеский ответ.
И несмотря на подобные заверения, сына поэта пригласили на Пушкинское заседание в Исторический музей, где прилюдно, вслух был зачитан дневник его отца. С той самой копии, что он разрешил снять Сайтову.
«Когда Александр Александрович услышал те слова, которые его так мучили, он сорвался с места и демонстративно вышел, хлопнув дверью».
Может быть, эта злополучная история и настроила Александра Александровича на более решительный лад — читать письма матери, а тем более их переписывать, он никому не позволит. Хотя имелся у него и более ранний «горький опыт».
A.A. Пушкин — великому князю Константину Константиновичу (6 марта 1905):
«Когда же сестра моя, в 1882 году, поручила мне передать в Румянцевский музей эти письма, я, наученный горьким опытом, по соглашению с братом и сестрами, признал необходимым обусловить этот дар запрещением пользоваться им в течение 50 лет».
Именно в Румянцевском музее не только хранились, но и готовились к печати письма Наталии Николаевны Пушкиной.
Документ необычайной важности обнаружил пушкинист М. А. Дементьев, целенаправленно занимаясь поисками исчезнувших писем. То было письмо Российской книжной палаты от 30 октября 1920 года в Госиздат, где среди перечня изданий, готовых к печати «в первую очередь», шла строка: «Письма H.H. Пушкиной — 3 печ. листа».
С. В. Житомирская, одно время возглавлявшая Рукописный отдел «Ленинки», давала свое объяснение: инициалы H.H. нужно раскрывать иначе, и читать следует как «Письма Наталье Николаевне». И весьма убедительно доказывала, что письма жены поэта никогда — ни прежде в музей, ни позднее — в библиотеку не поступали, и что речь шла о письмах, не написанных Наталией Николаевной, а ей адресованных — пушкинских.
Кажется, никто из исследователей не взял на себя труд подсчитать, — соответствуют ли трем печатным листам по нормативам того времени пушкинские письма к жене (послания к невесте не в счет — они находились тогда за границей)? Если нет, то речь определенно шла о письмах самой Наталии Николаевны.
Сусанна Энгель, посвятившая не одно десятилетие поискам пропавших писем, приводит и вовсе удивительное свидетельство:
«А. Л. Гришунин, доктор филологических наук, сообщил мне недавно, что в 1977 году Николай Федорович Бельчиков — крупнейший знаток архивного дела, много лет занимавший пост директора ИРЛИ в Ленинграде, — уверял его, Гришунина, что в начале 20-х годов он, Бельчиков, не только сам видел набранный для печати текст писем H.H. Пушкиной, но и сделал из них для себя выписки. Однако разыскать их в своем огромном архиве пока не может».
Другая исследовательница ссылается и на вдову ученого, Зинаиду Федоровну Бельчикову, подтверждавшую правоту слов мужа.
Нельзя не вспомнить и важнейшее свидетельство замечательного поэта Валерия Брюсова, относящееся к 1919 году (в тот год он возглавлял библиотечный отдел Наркомпроса):
Об отмене частной собственности на архивы умерших русских писателей, композиторов, художников и ученых, хранящиеся в библиотеках и музеях.
В рукописном отделении Московского Румянцевского музея хранятся письма жены Пушкина H.H. Пушкиной к ее мужу, переданные в музей наследниками великого поэта под разными условиями… До сих пор они продолжают рассматриваться как некоторая частная собственность… и остаются недоступными исследователям.
Нет надобности говорить о значении каждой строки, проливающей новый свет на Пушкина. В этом смысле письма к нему жены заключают в себе интерес исключительный.
Согласно с волей завещателей, смотревших на письма H.H. Пушкиной как на свою частную собственность, русское общество должно дожидаться обнародования их еще десятки лет».