Чтение онлайн

Чувств — и опять чувств. Чувств у обычно улыбчиво-бесстрастного романца, видимо, было в избытке. И тогда, под Рагоне — довели же его до крика и до спора, громкого спора со столь любезным его сердцу Марком, такого, что даже «наблюдательный» Ренье удивился. И, кажется, сейчас. Хотя у него было десять дней на то, чтобы если уж не смириться с потерей, так хотя бы справиться с первой, самой острой скорбью.

— Де ла Валле могли и… ввести в заблуждение. — Не ввели. Или ввели, но в самой малости. — Вам показалось, что он прощается с вами?

Пьетро кивнул.

— Потом сошел огонь. У вас было больше недели на то, чтобы подумать. Вы пришли к каким-либо выводам?

— Вы добрый пастырь, Ваше Преосвященство, — Кастильоне опять отвернулся к окошку. — Мои выводы не придутся вам по вкусу.

— Если вы думаете, что мне больше понравится, если выводы будет делать архиепископ Тулузский… вы переоцениваете мою пастырскую ревность.

— Я не собираюсь исповедоваться Его Высокопреосвященству ни при каких обстоятельствах. Даже если вы будете на этом настаивать.

— Сейчас с вами говорю я. И я даже не буду настаивать.

— Что ж… Я суеверный сицилиец, padre. Мы верим в Господа нашего Иисуса Христа, — Пьетро перекрестился, — но мы верим и в то, что еще до Рождества Его на этой земле жило множество других творений Господа. Не все из них ушли навсегда. Они любили свою землю.

— А при чем здесь суеверия? — улыбнулся епископ. — Рождались же великаны, «издревле славные люди». Суеверие — когда по вечерам на порог выносят молоко, а крестить подкидышей из народа холмов — старая церковная практика. Основатель рода де ла Валле, по слухам, был из таких. Вы считаете, что это имеет отношение к делу?

— Я не знаю, принадлежал ли Марк к роду человеческому вообще, — после паузы сказал Пьетро. — Или хоть наполовину. И я думаю, что ему помог народ его предков. Помог, и… потребовал к себе раньше срока, — последние слова прозвучали совсем тихо.

Вот даже как. Марк был уверен, что победит. Марк был уверен, что не вернется. Это не дьявол — продажа души не оборачивается немедленной гибелью.

— С рассказами о том, как местные «хозяева» заплетают пути, я сталкивался неоднократно, — спокойно ответил епископ. — Это могло бы объяснить ваши заблудившиеся армии. Но огонь с неба?

— Я сицилиец. Мы живем на вулкане, Ваше Преосвященство. И вулкан этот не раз просыпался весьма своевременно. Разумеется, по молитве святого отшельника, что обитал там давным-давно…

— А есть основания предполагать, что святой отшельник тут ни при чем? — и вот этот экземпляр акации пустынной все вокруг и сам д'Анже считали приятным и чрезвычайно уступчивым человеком?

— Никаких, Ваше Преосвященство, кроме того факта, что отшельник поселился там задолго до Рождества Христова, — Пьетро пожал плечами.

— И не исчез после… это достаточно убедительно. Было бы убедительно, если бы Рагоне стояла на вулкане.

Ди Кастильоне слегка развел руками — ну, что я могу сделать?..

И действительно, не он же затащил на небо перевернутый вулкан…

— А почему вы решили, что ваш друг не имеет отношения к роду человеческому?

— Знаете, он удивительно похож на одного моего соотечественника, о котором многие годы говорили то же самое. И, судя по всему, говорили правду. Но это, конечно, не довод. Не знаю, падре. Это нельзя объяснить. — Еще одно пожатие плеч. — Он походил на прочих смертных, как та бочка водовоза на Святой Грааль… но вряд ли вы поймете, что я пытаюсь сказать.

— Вы, наверное, просто поздно с ним познакомились. Доведись вам встретиться, когда Марк был моложе… — ну вот и оговорился, назвал по имени, — вы бы не сомневались в том, что он человек.

— Полностью уверен в вашей правоте, Ваше Преосвященство, — Пьетро очень вежливо улыбнулся. Канцлер поежился. Родись суеверный сицилиец в королевской семье, женись он на принцессе Урсуле, их было бы не отличить, разве что по платью. Улыбочки эти… то ли колотый лед, то ли битое стекло.

И вот мы сидим и вместо того, чтобы выяснять, что случилось у Рагоне, выясняем, кому был ближе Марк и кто из нас знал его лучше… нет, де ла Валле не сверхъестественное существо и не потомок великанов. Он просто-напросто гениальный организатор, отличный полководец и совершенно нестерпимый во всем остальном человек, которого можно или любить, или ненавидеть, но нельзя остаться равнодушным. И нельзя понять, не попытавшись присочинить, выдумать сказку, легенду или историю о чуде. Просто не получается.

Как и самого суеверного сицилийца ди Кастильоне — канцлер знал его три года, с того дня, как Марк притащил романца из какого-то дальнего гарнизона и пожелал видеть своим доверенным лицом. Д'Анже тогда удивился подобному выбору — иностранец, полковник с репутацией большого чудака, и вообще скользкий тип. Невероятно обходительный, уклончивый — улыбочки, скромное молчание, вежливые речи… пара дуэлей, где противники были убиты без изысков, с одного удара.

Трудно было не считать его шпионом короля Тидрека, а в том, как быстро ди Кастильоне втерся в доверие к неуживчивому и упрямому Марку и вовсе было что-то неприятное. Тоже… сверхъестественное явление. В своем роде. А уж то, что генерал де ла Валле при романце обретал несвойственное ему добродушие, и многие ссоры оборачивались безопасными шутками и милейшим дружеским разговором, вообще у канцлера в голове не укладывалось.

А теперь это воплощение дипломатической любезности и здравомыслия едва только зубами не скрипит… и того гляди укусит исповедника. Хотя очень, очень старается быть вежливым. Что ж, нельзя сказать, что я его не понимаю. Сейчас.

— В нашей мозаике, сын мой, остались лишние куски смальты. Чудеса видели вы, видел Марк — и видел Ренье. Допустим, Марк — подкидыш, хотя на эту роль больше подходит его сводная сестра. Допустим, вы… заметили лишнее, потому что вы — суеверный сицилиец, знакомый со святыми отшельниками. Но Ренье там, где это не касается человеческих чувств, верит только в то, что видел, слышал и осязал. И я бы рад считать его подкидышем, но, боюсь, что он всего лишь бедствие нашего рода. А видели только вы трое и больше никто. Скажите, были ли еще происшествия, в которых участвовали вы трое… и только вы?

— Происшествия? Нет, не припоминаю. А вот что касается девицы Марии, не в последнюю очередь я вернулся потому… — потому что из всех женщин на свете для Марка существовала одна, и вовсе не племянница канцлера. С детьми народа холмов такое часто случалось. Тот человек, на которого был похож генерал де ла Валле, тоже, если верить слухам, относился к собственной сестре совсем не по-братски. Марк не догадывался, что генерал ди Кастильоне знает его тайну — а Пьетро не понимал, как можно было не видеть?

— …что ожидали, что Орлеан станет неподходящим местом для незамужних женщин определенного происхождения? Я на вашем месте решил бы то же самое, но в ваше отсутствие у нас случилось собственное чудо… которому я и обязан этим столпотворением на улице. Мы уже пять дней как воюем с Арелатом. Мы — это добрые католики и добрые вильгельмиане Аурелии… разве вы с командующим и его адъютантом не покидали колонну за два дня до событий?

Пьетро сел свободнее, впервые за все время «исповеди» взглянул в лицо собеседнику. Разговор, кажется, окончательно свернул с неприятной ди Кастильоне темы. Слава Господу… Пьетро всегда знал, что епископ его недолюбливает, знал весь список подозрений — и в шпионаже в пользу Ромы, и в принадлежности к одному из тайных церковных орденов, и даже в противоестественном влечении к Марку; знал, но относился к этому равнодушно, как к капризам погоды… но тут Его Преосвященство, кажется, решил отыграться за все прошлые годы сразу и превзошел себя. И выбрал очень неудачный момент. Говорить о том, что случилось на поле у Рагоне, ди Кастильоне не мог. Слова путались в горле, затыкали его, словно войлок.