Чтение онлайн

— Тогда все в порядке. — Она отступает на шаг, опускает глаза. Еще несколько шагов назад, и она огибает здание. Она осознала угрозу и отказалась повернуться ко мне спиной. Может, мне следовало оставаться тупым и веселым, не обращая внимания на вызов? Слишком поздно. Что сделано, то сделано. Пора двигаться дальше.

У меня не было достаточно времени с Кортни, чтобы хорошо понять, что здесь происходит, но кое-что подтвердилось. Во-первых, она, несомненно, в опасности. Встреча с Лией только что это удостоверила. Эта женщина имеет явную склонность к садизму, и это заставляет меня с гораздо большей вероятностью поверить в то, что Кортни сказала — как минимум — об избиении ее матери, а сама Кортни где-то подцепила эту хромоту. Маленькая девочка Кортни никогда не лгала, и у меня нет причин думать, что повзрослевшая Кортни так сильно изменилась.

Хотя вся эта история с принудительным браком по договоренности. Неужели это дерьмо все еще происходит? Очевидно, у нее есть основания так думать. Страх в ее глазах был неподдельным.

Этот страх. Старые воспоминания о ней и чувства снова нахлынули. Она больше никогда не будет бояться. Я вернулся.

Я возвращаюсь к карте, просматривая область, чтобы прощупать почву. Я бы с удовольствием поболтался здесь и присмотрел за Кортни до конца дня, а потом поехал бы туда, проследил за их грузовиком, но это невозможно. Это дороги бумажной компании, на самом деле лесозаготовительные тропы, между Гринвиллом и участком. Нет, лагеря. Это самое подходящее слово. Было бы слишком очевидно, что я следую за ними. Нет, мне придется где-нибудь припарковаться и идти пешком.

Поход получился двенадцать миль, может, пятнадцать, если учесть эту бесконечную хрень. Кортни будет в безопасности здесь, в городе, я думаю: народ штата Мэн может быть сам по себе и игнорировать кучу дерьма, которое их не касается, но не могу представить, чтобы кто-то позволил молодой женщине подвергаться насилию на публике, не начав какое-то дерьмо на свой страх и риск. Старые привычки, старые манеры — рыцарство еще не умерло, по крайней мере, не здесь.

Это будет долгий день и еще более долгая ночь.

Субботний вечер, 13 августа 2016 г.

Шон вернулся! Он вернулся за мной! Мое сердце парит, и я хочу петь с самой чистой радостью, которую когда-либо испытывала.

Даже несмотря на эмоциональный подъем, я совершенно измотана. Почти уверена, что сегодняшний день стал рекордсменом по объему продаж. Все одеяла проданы и большая часть продуктов тоже. Я на самом деле благодарна Лие, когда та берет ключи от грузовика и объявляет, что она за рулем. Благодарна даже несмотря на то, что мы втиснулись между дверью и Иеремией, а Натан сидел у нас на коленях.

Младший сын пророка засыпает по дороге домой, и я укачиваю его на руках. Я не могу заставить себя ненавидеть его. Он просто заблудший маленький мальчик, ищущий одобрения и любви, которые никогда не получит от своего отца или брата.

Мы возвращаемся домой как раз к концу вечерней трапезы и началу молитвы. Я устала и весь день была на ногах. Нога болит, и когда это происходит, моя хромота становится еще более заметной. Интересно, заметил ли это Шон? Конечно, он знал, как мог не заметить?

Иеремия, похоже, этого не замечает. Он наблюдает, как я бьюсь над горами корзин и сумок, складывая все на хранение, и даже не предлагает помощи. Ему удается схватить меня за задницу, и под тяжестью груза я не могу увернуться.

Ты хочешь не жену любить, а рабыню. Племенная кобыла. Но опять же, что я знаю о любви? Я думала, Шон любит меня, но он все равно ушел, много лет назад.

Я немедленно сожалею о неблагодарной мысли — Шон, возможно, ушел ранее, но теперь он вернулся. Шон вернулся! Он вернулся за мной!

Натану с трудом удается следовать за нами, и он тут же снова засыпает за столом, даже когда его отец проповедует. Находясь между Лией и Иеремией, я поедаю остатки общего ужина: кусочки курицы, которые никто не брал, высохшие или костлявые, морковь и лук, слишком деформированные, чтобы продавать их туристам.

Отец Эммануил разглагольствует долго и громко. Он выкрикивает зажигательную проповедь, полную огня и серы, наполненную грехом и проклятием. Америка падет, провозглашает он, потому что она спала с Вавилонской Блудницей. Он продолжает и продолжает говорить о мерзости запустения, о Гоге и Магоге, пророчествующих реки крови, покрывающие землю, и собравшаяся община поглощает каждое слово с таким же удовольствием, как ест свой ужин.

Если вчера за завтраком они одобрительно кивали на нелепую логику сына, то безумие отца заставляет их зажечь факелы и двинуться на Манхэттен, Вашингтон и Голливуд с очищающим огнем Господа.

Только в конце, когда отец Эммануил приказывает нам склонить головы в покаянии и молиться о прощении и милости Господа, я снова слышу свои мысли.

Я закрываю глаза и покорно опускаю голову, прокручивая в голове разговор с Шоном. На моих губах расцветает улыбка, и я сдерживаю ее. Почти невозможно сохранить подходящую маску для обстоятельств, когда все, что я хочу сделать, — это кричать с самых высоких горных вершин, кричать всему миру, что я самая счастливая девушка на земле. Шон вернулся за мной!

Восемь долгих лет я ждала и молилась. Я зашла так далеко за пределы любой надежды, а теперь? Мои молитвы были услышаны. Шон вернулся! Он вернулся домой, вернулся в мою жизнь. Назад ко мне! Все, что я хочу сделать, — это кричать мою благодарность небесам, восхваляя Бога, в которого почти потеряла всякую веру. Я хочу танцевать и показать миру свою радость. Но я не смею.

Мое «аминь» в конце последней молитвы сатаны несет в себе лишь слабую тень блаженства и экстатического ликования, которые чувствую внутри, но все же я показываю слишком много счастья. Глубоко посаженные глаза Лии пристально смотрят на меня, но даже ее острый взгляд, разрезающий слои тайны, исследующий, чтобы найти скрытую правду греха, не может ничего сделать, чтобы вернуть меня на землю. И вообще, что ты можешь сказать, мерзкая сука? Что я слишком пылка в своем поклонении? Что слишком увлечена восхвалением Господа и Его Плана? Его совершенно великолепного плана, который принес мне мое освобождение?

Когда гимны и молитвы заканчиваются, мне удается оттащить Натана от стола. Он едва держится на ногах, засыпая почти на каждом третьем шаге, но в конце концов мы добираемся до его матери в лазарете.

Сестра Ребекка читает Библию за письменным столом, рядом на подносе остатки ужина. Она едва притронулась к еде. Сатане нравятся худые женщины, но женщина уже настолько худая, что выглядит болезненно. Она всего в нескольких фунтах от моей изможденной матери.

Когда мы входим, мать Натана отрывается от книги и на какую-то долю секунды улыбается. Не мне, а своему сыну, и даже в своем изнуренном тумане маленький мальчик, кажется, улавливает этот трепещущий знак любви и приближается к ней. То, как он смотрит на мать, кричит, что он хочет обнять ее на ночь. Как она может этого не видеть? Или ей просто все равно? Мимолетное прикосновение ее губ к его лбу — это все, что он получает, когда она отправляет его в постель. Нет ни распростертых объятий, ни проявления привязанности. Сколько еще он будет искать любви и нежности в мире, прежде чем полностью примет суровый аскетизм своего отца? Или уже слишком поздно? Я должна верить, что его еще можно спасти.

Ребекку, Лию и мою мать объединяет одно: они не чувствительные матери. Я знаю, что они должны любить своих детей, но они этого не показывают. Что-то в них сломано или отсутствует? Это что-то в нас? Или просто это место, эта церковь и наш гнусный пророк?

В отличие от Иеремии и Натана, мне повезло, что у меня имелся отец, который компенсировал это, пока был жив. Память о тех моментах до сих пор согревает мое сердце, и я стараюсь поделиться, как могу, этим теплом с маленькими. С Дженни и остальными. Даже с Натаном, когда он позволяет.