Не сотвори себе кумира
Шрифт:
– Все до поры, Кудимыч…
– Вот и я тожеть говорю, все до поры: вооружившись всем, чем только можно, начнем на всех покрикивать и дубинкой в рай загонять. А ежели не хотят люди твоего рая? Ты их спросил?
– А что же вы предлагаете? Вавилонское смешение народов? Анархию? Уничтожение русской нации?
– Добром, трудом и дружбой воевать надо, а не военной дубинкой. За Россию, вишь ли, испугались наши нонешние цезари да Цицероны. А как же не сгинула Россия под татарами? Триста лет сидели у нас эти чингисханы, а что высидели? Кто из русских ноне на татарском языке говорит? Никто, окромя разве ученых — специалистов по языку! А потомки Золотой Орды, что живут вокруг Казани, шагу ступить не могут без русского! Вот те и вавилонское смешение! Сила, значит, не только в оружии, она больше в душе народной. А по мне должно быть так: ежели ты прав, так тебя повсюду поддержат, везде люди правду любят и по правде жить хотят А ты ото всех культурных народов железной занавесь" отгородился. Открой границу, пускай люди по воле живут и богатство плодят для государства!
– Это будет после нас, Константин Кудимыч.
– Вот так и все наполеоны рассуждают: выдумаю в кабинете лестную для себя теорию, дорвутся до власти, сотворят из самих же себя божественного кумира давай людишек ломать. Ломают и хвастают, насилуют бахвалятся… И каждый такой философ думает вот та же: после меня хоть потоп…
– Значит, если границы пооткрывать, то и войны и будет, товарищ Артемьев? — робко спросил Есипов.
– А с чего бы ей быть? Ведь кто воюет-то? — повернулся Кудимыч к Есипову. — Правительства одни воюют спокон веков! Фараоны, цезари, короли, князья, цари, президенты, атаманы…
– Верно! Они заводят, а народ расхлебывает, — поддержал Ширяев. — Недаром в народе сказано, что паны дерутся, а у хлопцев чубы да головы летят.
– И все драчуны завсегда правы, виноватым себя еще никто не признал, — продолжал Артемьев. — А по мне так: воевать хочешь, земли тебе мало — ну и воюй царь с царем, президент с президентом. Постройте большой цирк на вольном воздухе, как было в Древнем Риме, возьмите в руки по дубинке или там боксерские перчатки и лупите Друг друга на здоровье, А мы будем на вас глядеть да семечки лузгать…
Слушатели опять дружно засмеялись. Как будто и не в тюрьме и никому не грозит каторга… Всем понравился нехитрый и дешевый план ликвидации войн. Один только Фролов сидел насупившись. Пропагандистский его опыт дал осечку.
– Давайте-ка, друзья, лучше споем что-нибудь потихоньку вместо надоевшей политики, — громко сказал я, видя, что разговор иссяк и крыть Фролову нечем. — Давай, политрук, затягивай какую-нибудь тюремную…
А Ширяев, послушав у двери, не слыхать ли поблизости шагов надзирателя, уже запел:
Как дело измены, как совесть тира-а-ана,Осенняя но-о-о-очка черна…Фролов, позабыв все споры, плавно подхватил:
Черней этой ночи встает из тума-а-а-анаВидением мра-а-а-чным тюрьма.Я притулился для страховки к косяку двери и тоже тихо подпевал, припоминая слова этой чудесной песни:
Кругом часовые шагают лени-и-иво,В ночной ти-и-шине, то и знай,Как стон раздается протяжно, тоскли-и-и-во;– Слу-у-у-шай!Фролов стал дирижировать:
Хоть плотны высокие стены ограды,Железные кре-е-епки замки,Хоть зорки и ночью тюремщиков взгля-я-а-адыИ всюду сверкают штыки,Хоть тихо внутри, но тюрьма не кладби-и-и-ищ,А ты, часовой, не плошай:Не верь тишине, берегися, дружи-и-и-ище:– Слу-у-у-шай!Удивительное дело, думал я: песня написана почти сто лет назад, а ее до сих пор многие знают почти дословно. И певали эту песню повсеместно-и в городе и в деревне. Мне она врезалась в память с отроческих лет, когда на нашей деревенской улице, против нашего дома, собирались в свободные часы любители песен из долгий весенний вечер вспоминали и пели их десятками, в том числе и "Слушай!".
Мы здесь тоже пели нередко, но, конечно, не от радости, а от тоски. Стало быть, и песни как-то сами собой подбирались грустные: кто-то тихо затягивал, а другие подхватывали без уговора.
Вот и сейчас я подтягивал и слушал, не подойдет ли к двери цербер, не постучит ли. Но в камерах пели многие — всех в карцер не пересажаешь.
Вот узник вверху за решеткой желе-е-е-знойСтоит, прислонившись к окну-у-у,И взор устремил он в глубь ночи беззве-е-е-здной,Весь словно впился в тишину.Ни звука! Порой лишь собака залье-е-тся,Да крикнет сова-а-а невзначай,Да мерно внизу под окном разда-е-е-тся:– Слу-у-у-у-шай!Песню пропели до конца, хотя слова знали не все. Кто не знал слов — просто подтягивал мелодию.
Много раз приходилось мне потом слушать споры судьбе Родины, но та дискуссия в бывшей моей одиноки запомнилась ярче других.
В нашей камере Артемьев прожил больше месяца и всем запал в душу. Человек мягкого характера, он не только домашним философом, но и компанейским весельчаком. Он часто пел на пару с Фроловым, и пни у них были душевные: "Уж вы горы, вы мои, горы Воробьевские" и Славное море, священный Байкал". особенно Кудимыч любил петь о казни Степана Рази В этой песне он как бы раскрывался весь, целиком о своей печали.
Знать, уж долюшка такая,Что казак на Дон бежал.На родной своей сторонкеВо поиманье попал.Среди полутора десятков арестантов моей дружной камеры не было никого, кто оставался бы равнодушным этой чудо-песне и не подтягивал бы Кудимычеву.
Нет, мне та горька обида,Мне больна истома та,Что изменно неправдойГолова моя взята…"Изменного неправдой"! Веками гибли люди-большие и малые-от злой измены и черной неправды! От доносов и наущений фарисеев и карьеристов, от суровой злобы властолюбцев, кои тешили свою жестокость ими же сотворенным кумиром, жаждущим всечасно новой крови и новых слез…
После того памятного спора с Кудимычем Фролов помрачнел и угрюмо молчал несколько дней. Что-то происходило в его душе, и Кудимыч, желая принять в нем участие, как-то поинтересовался причиной его ареста.
– Дуботепов много, товарищ Артемьев, — мрачно ответил тот. — Дуботепов и губошлепов. Да, я думаю, все это пустяки. День-два, отпустят, вины моей перед партией нет…
– Вины нет, значит, вроде как на отдых сюда определили?
– Да, может, и не арестовали бы, не пошути я так некстати, — невесело улыбнулся политрук.
– Чего ж некстати, шутка она завсегда шутка. Без шутки, я чаю, и поп не женится.
– Что дозволено попу, негоже нам, политрукам. Зашел как-то в полковую парикмахерскую. Сидят командиры, газеты читают. Дождался своей очереди, сел в кресло. Парикмахер, досужий старик, расшаркался: "Как изволите бородку поправить? Снова под Мефистофеля?" Вижу, что шутит, ну и я отшутился ему в тон. "Надоел", — говорю, — под Мефистофеля, подправьте под Льва Давидовича Троцкого…"