НепрОстые (сборник)
Шрифт:
10. Больше всего хочу касаться своего беременного живота вместе с тобою.
11. Если у тебя будет когда-нибудь другой муж, то он погибнет оттого, что у него будет слишком хорошая жена.
12. Не говори со мной такими интонациями – так говорят, когда закрыто, когда не можешь пробиться.
13. Я хороша тогда, когда ты об этом мне рассказываешь.
14. Анна задремала, сидя на Себастьяне, упершись лбом в плечо, и он должен был так сидеть, хотя очень хотелось разогнуться и лечь.
15. Как и с предыдущими Аннами, с этой всегда было так, как в первый раз в мире.
16. Потом за Анной пришел старый Бэда. С Непростыми ничего не случилось. Сюжеты не могут заканчиваться. Они решили ехать куда-то за край света и ждут ее в броневике. Анна стала страшно грустной. Себастьян сказал, что никому ее не отдаст. Она выпила много джина и заплакала. Бэда пришел еще раз. Себастьян выгнал его и бросил в окно гранату. Анна напилась и начала размышлять вслух про их семью. Себастьян впервые понял, что она воспринимает все совершенно иначе, чем он. Она плакала и пыталась поцеловать его в руки. Он не давал, она перестала плакать и спокойно попросила позволения поцеловать каждую руку по разу. Себастьян позволил, и она сделала то, что хотела. Вторую целовала очень долго. Он вынужден был отнять руку, чтобы кинуть еще одну гранату. Анна сказала, что он делает для нее слишком много. И пошла к дверям. Себастьян не мог этого понять. Помнишь, мы говорили? Она обернулась, но не останавливалась – вышла, пятясь. Себастьян сделал какой-то такой жест, что Анна, когда была уже возле броневика, не удержалась и попробовала его повторить сама себе, словно стала Себастьяновым биографом. Интересно, что делает в эту секунду папа. Поиск интересного – самый человеческий признак, папа такое говорил. Так говорил Себастьян, так говорил Франц.
17. Себастьян не мог ни сидеть, ни идти, ни стоять, ни лежать.
18. В глубине легких было пусто.
19. Три тысячи раз он подумал слово «Анна».
20. Только под вечер смог что-то делать, К тому же сразу четыре дела одновременно.
21. Писал на снег.
22. Присматривался к дереву, на котором какие-то птицы выглядели, словно перезрелые плоды.
23. Ощупывал кончиком языка непривычный от охлаждения рельеф поднебья.
24. И молился за души умерших, за которые больше никто не мог помолиться – за Франца, Лукача, старого Бэду, французского инженера, Лоци, растаманов, слепого убийцу, его ребенка, орнитолога, Штефана, Нанашку, посла Стефаныка, посла Лагодынского, художника Труша, художника Пер– фецкого, инструктора по выживанию, боснийца– капитана, четаря Пэлэнского, сотника Дидушка, сотника Букшованого, полковника Колодзинского, генерала Тарнавского, своих негритянок, Северина, младшего Млынарского, дочку папы римского, Брэма, Витгенштейна, цыган-трубачей, Анну, Анну и Анну.
25. На яблонях в бывшем городском саду висело очень много яблок. Никто их не срывал и не сорвет. Вынул из кармана яблоко, подобранное вчера. Укусил, и в рот попал длинный Аннин волосок.
26. Люблю ее, а не себя, а она есть, всегда где-то есть, такая же прeкрасная. Хорошо хоть где-то кого-то иметь. Хотя бы для того, чтобы было кому рассказать историю дня, который стоит ради этого прожить.
27. На том свете привычнее всего себя чувствуют не воины и не лекари, не строители и не садовники, а рассказчики историй, баильники.
28. С самого высокого дерева среди тех, что Себастьян посадил в 1914 году, взлетели сороки и полетели в тень Пэтроса.
29. Себастьян сосчитал – семь.
30. В тетради орнитолога семь – о том, про что нельзя сказать, надо молчать.
31. Среди всех доказательств существования Бога это может считаться самым лучшим.
Из этого можно сделать несколько рассказов
Мой двоюродный дед Михась так хорошо клал печи и погреба, что после ареста еще целый год не мог пойти по этапу. Новоприбывшие офицеры оккупационной армии и тайной полиции обживались в городах, городках и больших селах. Они получали государственные квартиры в разрушенных войной каменицах и виллах. Им нужно было озаботиться бытом семьи, ощущением дома и спокойной будущей жизни. Арестованный мастер принадлежал им. Деда забирали на частные работы сначала яремчевские, потом
надворнянские уполномоченные. Ничего удивительного. В конце восьмидесятых мы, солдаты советской армии, так же точно делали ремонты в жилищах офицеров. Наконец какая-то комиссия из Киева обнаружила, что осужденный такой-то все еще числится за местным следственным изолятором, хотя ему совершенно разумно назначено находиться в восточных областях Советского союза. Деда тут же отправили в Станислав с назначением на первый поезд в Сибирь. Знакомый доровский
священник был единственным, кто сумел завезти ему мешочек сухарей. Отец Головацкий не знал, что через несколько лет они станут родственниками, что в Чите дед женится на сестре жены его брата. И что все они вернутся в Карпаты. Первый поезд в Сибирь был уголовным. Деда забросили в вагон, и сухари сразу оказались у пахана. Ясно, что нужно было перебазарить. Уголовные не любили политических. Особенно тогда, когда один
политический попадал в целый вагон уголовных. А дед не любил романов. Он говорил мало, и большая часть того, что он говорил, были шутки и каламбуры, или предельно дозированные фрагменты собственного опыта, появлявшиеся как ассоциации, которые могли зависеть только от очень персональной логики цепи. Из-под языка он вынул половинку жилетинки и, еще держа руку возле губ, сделал пальцами то движение, которое заставило
невесомый кусок стали пролететь несколько метров и углубиться в дощатую стену как раз возле головы пахана. Уже потом дед поздоровался с временным домом, как должен был здороваться бывший боец штрафбата. Ему отдали сухари и уступили место у воздуха. Поезд шел на владимирский централ. Там деда всякий раз снимали с поезда, вычисляя какое-то несоответствие. Много суток он провел на бетонных полах, залитых водой, в самых легендарных этапных тюрьмах. Одна из них была даже на острове, что деда очень веселило. Понятно, что он не любил полицаев и милиционеров. Как настоящий мастер он говорил, что захотеть быть милиционером может только тот, кто не хочет ничего настоящего делать, но хорошо есть. И еще должен иметь особую любовь к беспрепятственному битью людских тел. Дед совсем не удивлялся, когда все перешептывались про дальнего соседа, которому, скорее всего, отбили почки в милиции где-то в конце
семидесятых. Дед не слишком разбирался в общественных и государственных системах, но верил в постоянство человеческой природы. Когда кто-то застрелил женщину, которая жила еще ближе к лесу, чем мы, дед решил уничтожить свой флоберт, который хранился в секретном погребке под домом еще с тридцатых годов. Участковый милиционер стал ходить слишком близко. Между нашим домом и домом убитой не было никакого жилья, только поле, огороды, сады, овраги и заросли шиповника. Покойница
часто приходила к нам, они с дедом Михасем сидели по вечерам на лавке под сливами. Дед любил свой флоберт, но понимал, что пришло время, когда ружье, даже совсем чистое и уникального калибра, должно быть ликвидировано, чтобы его не нашла милиция в доме. Нам дед подарил несколько десятков блестящих патронов. Под холмом, на котором наш дом и сад, были железнодорожные пути. Но мы уже немного понимали в таких вещах и отошли по путям довольно далеко от дома. Туда, где с обеих сторон был лес. И там положили патроны на рельс. Подошел вечерний раховский, из окон выглядывали пассажиры. Шестьдесят патронов при такой скорости создали эффект полного шмайсеровского магазина. Машинист затормозил, выпрыгнул из своей кабины и скатился в овраг. Поезда и пути были частью нашей ежедневной жизни. Когда ехали товарные, трясся дом. Особенно это ощущалось ночью, кровать
вибрировала, как при среднем землетрясении. На чердаке добавлялся еще один балл. Когда действительно произошло землетрясение где-то в восемьдесят первом, наша семья была единственной из каменицы в несколько этажей во Франковске, которая никак не среагировала на сотрясение. Соседи в пижамах, с паспортами и сберегательными книжками стояли на середине улицы и с жалостью смотрели на наши окна. Двоюродный дед в это время стучал какой-то палкой в потолок, потому что думал, что тамошние дети ездят посреди ночи на велосипеде, а
мама спрашивала у брата, зачем он трясет кровать. Только двоюродная бабушка Мира, которая спала в своей комнате в узкой щели между штабелями книг, была уверена, что произойдет то, чего она всегда боялась, о чем часто думала, – когда-нибудь случится трясение земли и ее завалит книжками. А потому даже не пыталась выйти из комнаты. Прежде всего она ценила свою независимость от других людей, даже самых близких. Ненавидела подарки на день рождения. В ее комнату нельзя
было никому заходить. Дверь она всегда закрывала на ключ. Ее комната была зарегистрирована как отдельная квартира. Даже святой Николай оставлял свои мандаринки для бабушки Миры в сумочке, привязанной к дверной ручке ее покоя. Дед Михась, между прочим, не знал многих современных самых простых слов. Комнату он мог назвать «покой» или «комната», но не «шмната». Про потолок сказать – «суфит» или «потолок», но не «стеля». Бабушку Миру это нервировало. Ее много чего нервировало в деде Михасе. Но она
признавала, что – несмотря на отсутствие образования – он чрезвычайно интеллигентен. Просто они оба были слишком упрямыми и сильными, чтобы уметь спокойно воспринимать друг друга. И слишком ироничными, чтобы не видеть в себе агрессора и жертву одновременно. У них был общий духовник. Отец доктор Лаба в двадцатых был духовником в гимназии сестер-василианок, где училась бабушка Мира, а в сороковых – в дивизии «Галичина», где служил дед Михась. Бабушка Мира не любила
свой советский паспорт, потому что в графе «место рождения» стояло – Скрентон, США. Бабушка Мира приучила нас с братом к грейпфрутам. Еще в те времена, когда их только начали экспортировать с Кубы и ими оказались забиты овощные магазины, и все считали их какой-то дрянью по сравнению с дефицитными апельсинами и мандаринами. Еще в овощных магазинах продавали очень плохую квашеную капусту. Ее испорченность пытались перебить лавровым листом. Бабушка Мира была