Чтение онлайн

Отцом писателя был иерей Василий (Навуходоносорский), настоятель Скорбященского храма в Москве. Погиб, грудью закрыв Сталина при покушении на Пасху 1938 года, где тот присутствовал инкогнито. Награжден посмертно орденом «Знак почета».

Во время октябрьского переворота Н. был в Риме, где изучал социологию. Начал публиковаться в эмигрантской прессе под псевдонимом Гамаюн. Вернуться в Советскую Россию отказался. Однако почти все его произведения содержали неприкрытую апологию большевизма, исполненную с мастерством выдающегося стилиста бунинской школы. Роман «Жар» посвящен индустриализации; «Дебют Ложкина» рассказывает о судьбе гениального шахматиста из рабочих, талант которого расцвел после Октября. «Согласие на казнь» описывает право-троцкистскую оппозицию и Большие Процессы в Москве со сталинской точки зрения. В романе «Ад» жестко критикуется капитализм как строй, который, по мысли Н., неизбежно ведет к фашистскому террору.

Книги Н. не имели успеха на Западе, а сам он считался «агентом ЧК». В СССР также не публиковали Н., опасаясь, что на фоне его блестящего стиля померкнут все достижения соцреализма. После книги «Светлая камера» о гуманности советских тюрем европейские писатели подвергли Н. бойкоту.

Он переехал в Ливию (тогда – заморское владение Италии), где написал скандальный роман «Латона» – о любви американского школьника к престарелой гречанке. Хотя сам Н. утверждал, что в символической форме рассуждал о встрече двух культур (юной американской и дряхлеющей европейской), – роман был воспринят как манифест геронтофилии. «Латонами» стали называть молодящихся развратных старушек; книга была запрещена практически во всех странах, кроме СССР, где вышла в серии «Литературные монументы» с предисловием акад. Ямщикова (Гос. премия, 1968).

Возвращение Н. на родину было омрачено статьями в самиздатовской прессе, где утверждалось, что он существовал и печатался на Западе с помощью КГБ.

Престарелый писатель тяжело переживал диссидентскую травлю. Он оставил прозу и стал читать в МГУ лекции по социологии литературы. Научный труд «Советская литература в зеркале читательского интереса» (1971; докторская степень; Гос. премия, 1972).

Умер на своей даче в Переделкине под Москвой.

Это было лет сто назад. Один знаменитый актер получил роль безумца. И попросил одного известного психиатра, чтоб тот показал ему настоящего сумасшедшего.

Психиатр пригласил его в свою клинику и повел по палатам.

В первой палате на них набросился косматый растерзанный человек. Он мяукал и кукарекал, брызгал слюной, пытался укусить, кричал: «Я – Наполеон, я – тигр и лев!»

– Вот это да! – сказал актер, когда они выскочили из палаты. – Вот кошмар…

– Ничего страшного, – сказал психиатр. – Это симулянт. Мелкий растратчик. Хочет, чтоб его признали невменяемым.

В другой палате они увидели исхудавшего юношу, который сидел, мрачно глядя в угол, и на вопросы почти не отвечал.

– Кажется, я начинаю понимать, – сказал актер. – Безумие – это не ужимки и прыжки. Это невыносимая душевная боль.

– Да, ему сейчас тяжело, – сказал психиатр. – У него реактивная депрессия. Есть повод – невеста ушла буквально из-под венца. Но через три недели он будет как огурчик.

В третьей палате сидел и читал газету аккуратно причесанный мужчина. Визитеров встретил приветливо, на все расспросы отвечал подробно и охотно. Рассказал о себе, своей семье, службе. Узнал актера и пожелал ему сценических успехов. Спросил врача, скоро ли выписываться. Улыбнулся на прощание.

– А вот это настоящий душевнобольной, – сказал психиатр, когда они вышли в коридор и отошли от двери. – Сумасшедший, проще говоря.

– Но он же абсолютно нормален! Донельзя нормален! Обыкновенный бухгалтер!

– Вот-вот! – воскликнул психиатр. – Он всем говорит, что он бухгалтер. На самом деле он простой кассир. Мания величия в тяжелой и неизлечимой форме.

Что такое «снимка» в повести Пастернака «Детство Люверс»?

«…а в комнате у ней завелись такие горизонты, как сумка, пенал, корзиночка для завтраков и замечательно омерзительная снимка». Это такая липкая резинка. Кажется, ее еще называли «клячка».

Нужен большой и подробный «Словарь русских реалий», подобный недавно переизданному словарю Любкера, который про античность. Перо № 86! Чернильница-непроливайка! Котлеты домашние (по 7 коп.)! Пирожок с повидлом и его старший брат, пирожок с котеночком (то есть мясной)! Язык слоеный! Колбаса любительская! Боты! Калоши! Рейтузы! Лифчики-чулкодержатели для мальчиков!

Самое ужасное в лифчиках-чулкодержателях было то, что они застегивались на спине. На четыре белые наволочные пуговицы. А то и на шесть. Боже, как приходилось выкручивать себе руки, чтобы застегнуться! Делом чести считалось не звать на подмогу товарища, который тут же рядом так же мучился (дело было в раздевалке плавательного бассейна).

Газировка с сиропом! Шкаф «Хельга»! Привинченный к стене телефон с привязанным на нитке карандашом! Билеты на последний сеанс в последний ряд! Профессия «шляпочница»! Подъем петель на чулках! Бормашина с ножным приводом в кабинете частного стоматолога в коммуналке! Золотом на синем стекле надпись «Мест нет»! Пива нет! И тары тоже нет! Машина идет в парк! Отдельная малогабаритная квартира! Гарнитур! Бортовка с конским волосом! Электрополотер! Банка с вареньем с наклеенной бумажкой «Вишня 1967 г.»…

Жизнь, зачем ты мне дана? Неужто для того, чтобы вспоминать, какой ты была еще совсем недавно?

Была одна большая старинная коммунальная квартира. Со щербатым паркетом, сохранившим память о былой выкладке ромбами – так, что волокно дерева составляло бегущий узор из будто бы объемных кубиков. С высокими потолками, где лепнина резалась хлипкими перегородками, ибо из одной большой комнаты семья выкраивала три – гостиная, спаленка и даже нечто вроде прихожей. С огромной кухней, выходящей на черную лестницу. С высоким гулким сортиром, где сливной бачок был под потолком, и на длинной цепочке оттуда свисала фаянсовая груша с синим французским клеймом. Цепочка раскачивалась, груша прикасалась к крашеной, толсто оштукатуренной стене и за десятилетия таких прикосновений выбила ямку до кирпича – до крепкого старорежимного кирпича, в котором тоже было углубление.

Так вот.

Один из жильцов этой квартиры страдал неким опасным заболеванием. Соседи это знали. Поэтому они, пользуясь сортиром, всякий раз брались не за фаянсовую грушу, а за цепочку чуть повыше – чтобы избежать возможного заражения.

Но невдомек им было, что их больной сосед, пользуясь сортиром, всякий раз брался не за фаянсовую грушу, а за цепочку чуть повыше. Чтобы избавить соседей от опасности заражения.

Они были предусмотрительными людьми.

Он был деликатным человеком.

И не зря в этой притче первое слово – «была».

Каждый раз, возвращаясь домой – со службы (как это было раньше) или с деловой встречи (как это бывает теперь), – я захожу в этот магазин. Недалеко от проспекта, как раз по пути домой.

Маленький такой, очень милый магазинчик. Он и при Советах был такой же, как теперь. Два прилавка. Симпатичные продавщицы. Я провожу там не менее получаса.

Но всякий раз, когда выхожу наружу, через несколько шагов я забываю, что там было. О чем я болтал с продавщицами, а я с ними явно болтал – иначе что бы я делал целых полчаса в этом маленьком магазине? Что там продается, наконец?

Поэтому я захожу туда каждый раз.

Вещь, которую можно запомнить, – не есть настоящая вещь.