Чтение онлайн

Перейдя по мосту через Кальмиус, осмелел. Редкие прохожие не обращали на него внимания. Был бы это барин в шубе — другое дело. А кого может интересовать человек в драном кожухе и солдатской шапке? Таких тут сколько угодно. И летел он вперёд, полный трепетных надежд и мечтаний, всё больше убеждаясь, что вот ведь можно затеряться, можно пройти неузнанным, что мир широк и есть ещё в нём место для человеческих радостей и «красивой жизни». А осмелев, даже подрядил встреченного извозчика, которого отпустил на подъезде к Назаровке.

Вот уж теперь ему стало труднее… И не потому, что притомился. Страх осаживал его воспарение, всё ощутимей упирался в грудь своей чёрной ладонью. Но Клевецкий умел преодолевать этот страх. В чужой постели без страха быть невозможно.

Выйдя к железнодорожному переезду, за которым дорога круто сворачивала, он пошёл дальше по насыпи, рассматривая сверху весь посёлок. Тут, конечно, сложнее, чем в Юзовке, — пришлый человек более заметен. Ближе к туннелю, по которому Назаровский ручей пробегал под железной дорогой, рудничная пацанва раскатала горку и летала с насыпи кто на чём: на санках, в корыте, а то и на собственном заду. Леопольд Саввич присел на вкопанный обрезок рельса, которыми отмечаются стометровые отрезки пути, и долго наблюдал за детворой. Выбрал самого бойкого и независимого мальчишку, который позволял себе покрикивать на других, и те уступали ему дорогу. Подозвал его к себе.

— Пять рублей хочешь заработать? Мальчишка посмотрел недоверчиво из-под рваной шапки, аж белки глаз вывернулись.

— А кто не хочет? Ты, что ли?

— Я как раз и не хочу. Пройдём немного, чтобы твои друзья не глазели.

И, когда отошли в сторону переезда, Леопольд Саввич спросил:

— Ты знаешь, где живёт новый управляющий?

— Саврасов, что ли? Да там же, где Клупа жил. Только он полдома занимает.

— Вот и хорошо, — Клевецкий вытащил из кармана заранее заготовленное письмо, скорее — записку. — Отнесёшь и отдашь его жене, Настасье Степановне. Запомнил? Настасье Степановне из рук в руки, если, конечно, она одна. А вдруг кто ещё окажется…

— Не-е, хозяин на наряде, вон в конторке окна светятся — это ещё долго.

— Ты смышлёный парень. Вот тебе два рубля.

— Обещались пять.

— Остальное — когда принесёшь ответ.

— Смотри, не обмани! — сурово сказал пацан, сунул записку в карман и побежал в посёлок.

…Пара серых в яблоках, запряжённых в ландо, в котором ещё не так давно разъезжал Клупа, привычно свернула с Макеевской дороги в Назаровку. Выпавший накануне молодой снег при небольшом морозце сам по себе не имел запаха, но он обострял свежесть воздуха, лёгкий душок лошадиного пота, сладковатый привкус тлеющих где-то в степи терриконов… Роман не привык ещё разъезжать в хозяйском ландо, неловко было ему на просторных сиденьях, потому приказал Гаврюхе, несмотря на хорошую погоду, поднять откидной верх. С первого дня, как он появился в кабинете управляющего Назаровским рудником, взял к себе Гаврюху. Тот стал исполнять при нём обязанности и кучера, и рассыльного, и порученца. А куда денешься? Во всей некогда многолюдной конторе осталось работать душ десять, не больше.

В тот день Роман, а точнее — Роман Николаевич, ездил в Харцызск: там был небольшой механический заводик, который тоже дышал на ладан, но пока держался, дымил, благодаря усилиям рабочего Совета. Они брали в Назаровке уголь, и не только для себя — ещё и продавали с подъездных путей мелким окрестным потребителям. После того, как Назаровка стала кооперативным рудником, «Продауголь» перестал выделять ей заказы, остались лишь кое-какие по долгосрочным договорам да всякая мелочь. Положение усугублялось и тем, что один за другим закрывались заводы.

В Назаровке опустели артельные балаганы, уже и в семейных бараках имелись свободные квартиры. Все, кто ещё не порвал связей с деревней, у кого было куда бежать, покидали посёлок. Главной своей задачей как управляющего Роман считал — сохранить шахту, не затопить, оставить работать хоть одну лавчонку, только бы дышала кочегарка, гудел вентилятор, теплилась жизнь…

Уже в сумерках, проскочив мимо конторы, серые покатили ландо к техническим домикам. За весь день Роман так и не успел поесть, поэтому хотел заскочить на минутку домой и ещё вернуться в контору. Остановив лошадей возле калитки, Гаврюха остался сидеть на козлах, а Роман вошёл во двор, по дорожке направился к кокетливо застеклённой веранде. Из темноты вынырнул прямо на него и шарахнулся в сторону мальчишка. Изловчившись, Роман ухватил его за шиворот.

— Ты что тут делаешь?

Голодное пришло время, и пацаны шныряли, выискивая, где и что стащить бы. Наца, правда, никакой живности во дворе не держала, но в добротном хозяйском погребе были кое-какие припасы.

— Что делаешь? — рявкнул Роман и так крутнул ему ухо, что мальчишка взвыл:

— Ой, больно же!

— Зачем пришёл, а то ухо оторву!

— Соли… Мать послала позычить соли.

— Покажи, где соль.

— Не дала хозяйка, — зло выкрикнул мальчишка.

— А уж это ты врёшь! — И Роман за ухо потащил его по дорожке.

В это время на крыльце появилась Наца и каким-то равнодушным, смертельно усталым тоном сказала:

— Отпусти его. Я всё объясню.

Роман окликнул Гаврюху, велел ему держать пацана, а сам направился к жене. Та молча вошла в комнату, сняла со стены керосиновую лампу, вернулась с нею на веранду и стала шарить в мусорном ведре. Наконец, вытащила вчетверо сложенный листок плотной бумаги и подала мужу:

— Видишь, куда бросила. Мальчишка принёс. Прочитай и успокойся.

Роман развернул бумажку. Витиеватым красивым почерком там было написано: «Котёночек! Наконец я богат. Сказочно богат! И ничто мне не мешает… Сама понимаешь. Умоляю! Когда и где могу тебя видеть? Это надо срочно. Только несколько слов, только посмотреть тебе в глазки. Твой Поль».

— Вот оно что… — Перед глазами у Романа поплыли чёрные мухи.

— Да, Клевецкий, — отрешённо произнесла Наца. — Отпусти мальчишку, ты же всё понял.

— Ну нет! — протрезвевшим голосом сказал Роман. — Пусть он в мои глазки посмотрит! — И, положив на стол записку чистой стороной вверх, ткнул пальцем: — Пиши… Как же это, чтобы наверняка?…Пиши: «Сейчас или никогда!»

— Что ты надумал Ромка?

Он повернулся к ней, ступил вплотную и сдержанно (ох, какую непомерную цену брал он за свою сдержанность!) спросил:

— Как ты мне…ну, вот только что дала понять — его для тебя уже нету. Так?

Она кивнула головой.

— Так или не так? Я спрашиваю.

— Так.

— Вот значит, и напиши, а то не поверю. — И протянул ей карандаш.

— Не о нём же речь, Ромка. Тебе это зачем?

— Пиши… — совсем ледяным тоном произнёс он.

Она написала и пошла в комнату, но потом обернулась и швырнула карандаш ему в лицо.

Он понимающе покивал головой. Вышел во двор, где Гаврюха удерживал мальчишку. Присел на корточки. В падающем из окна слабом свете долго разглядывал его лицо.

— Вот так, Сыромятников. Я по роже твою фамилию отгадал. Вы все одной иглой шиты. Не вздумай меня обмануть. Тот человек пришёл и уйдёт, а нам в одном посёлке жить — можешь без ушей остаться. Я шутить не люблю.

— Знаю… — насупился мальчишка.

— Передай записку тому, кто тебя послал. Про меня и Гаврюху — ни слова. Не видел. Он, конечно, станет спрашивать, что тётя делала, да как смотрела, да что говорила?.. Талдычь ему одно: ходила и плакала. Как плакала? По всякому. И громко тоже. Что бы он ни спросил — ходила и плакала. Вроде ты так поразился этим, что про всё другое забыл. Ходила и плакала…