Чтение онлайн

ра. Он превращает Рапунцель в седой ветер праха. В быстро-

течность времени, в саван печали, воплощенную красоту.

Так Иоким становится полуночной охотой. И это он рас-

сказывает Лизе, а затем горько целует ее губы. Его мужествен-

ность остановила физическую воплощенность в минуту, когда

он увидел Рапунцель. Как седеют от страха, он — стал импо-

тентом. Вот что он говорит Лизе. И вот что такое Полуночная

Охота. Это — эвтаназия, Лизхен, Лизбет, Елизавета. Этот поце-

луй — последняя смертельная инъекция. Это освобождение

тебя из мира чудовищ и первобытной похоти.

Там, завтра, чудовищ не существует, и наступает рассвет.

Я тебе обещаю, – вот что он говорит.

И она ему верит.

Ласковый Нагльфар

Иоким вносит ее и кладет на стол. Сегодня она выступает

на сцене «Расколотого Льва», а ее ногти — становятся частью

Нагльфара, отмщения мертвых. Их потусторонней нежностью.

Я смотрю в ее погасшее тело, и отдаю последние почести ее

ногтям; даже больше — я отпиливаю ее кисть, любимую кисть

ее правой руки, и она станет носом царственного Нагльфара.

Сегодня я целую ее в последний раз. Забываю, как много

инородных предметов побывало в ее теле. Чувствую, что теперь

она ушла от меня навсегда. Даже больше, чем навсегда. Намно-

го больше.

Лицо Лизы выглядит по-настоящему счастливой.

Я целую линию судьбы ее правой ладони. Вычищаю грязь

из-под ногтей. Клянусь любить ее вечно. Закрываю ее глаза.

339

Илья Данишевский

6. Abschied

Мне нужно поговорить с тобой, он выпил мою душу.

Он выпил, он многое выпил, я все еще не могу —

из нашего аморфного отвращения —

выползти и выкачать весь яд.

Я перестал верить в жизнь. В сам ее факт.

– герр Маннелиг

Завершение их истории, как и ее начало, кажутся абсолют-

но поверхностными. Проходными, мимолетными; при всей этой

внутренней жестокости, история остается несколько шире про-

стой воображаемой любви, она — обезображена последствиями.

Их знакомство свершилось в самом обычном месте; таком, где

они оба могли оказаться и оба оказались — только здесь два

этих типажа могли столкнуться и, конечно, сталкиваются, что

не означает невозможности столкновения на этих квадратах

каких-то других типажей, то есть ничего из ряда вон не проис-

ходит, не звенит колокол, ничего, вообще ничего не происхо-

дит, кроме их знакомства, и это знакомство не обрамлено ни-

какими событиями, как и повелось в дальнейшем: события их

истории не маркированы, никак не могут даже казаться знаме-

нательными или символичными, вокруг них ничего не про-

изошло и больше не произойдет, кроме самой этой встречи —

на разных концах помещения. Пигмалион сидел за столом, он

появлялся здесь часто, как бы ожидая знакомства с кем-либо;

его одиночество было уже достаточно долгим, чтобы любую

встречу посчитать значительной. Герр Маннелиг оказался здесь

позже — волей случая — и пусть он предпочитал эксперименти-

ровать, а не ждать, не слишком многие были согласны на такие

эксперименты, и герра все еще нельзя было в полной мере

назвать проституткой; и в силу неизбыточности опыта, он все

еще считал свои попытки и эксперименты чем-то значитель-

ным и, как бы, не растрачивался по пустякам. Они шептали

друг другу на ухо «я будто протащен по кругу, я уже здесь, и

мы оказались рядом, я уже распутал свои самообманы и про-

исходящее – всерьез», «Ne me quitte pas», «Ne me quitte pas»,

340

Нежность к мертвым

«Ne me quitte pas», «Ne me quitte pas», «Ne me quitte pas», «Ne

me quitte pas», «Ne me quitte pas», «Ne me quitte pas», – то есть

не говорили друг другу ничего серьезного, сколько бы не по-

вторяли.

Герр Маннелиг входит в комнату начищенными ботинками,

хорошо и гладко начищенными; его беды — очень взрослые,

они серьезны, и этим Маннелиг напыщен, своим оторванным

от души страданием, и страданием делает оторванность от ду-

ши. На нем серый пиджак, и им он хочет прикрыть тело обыч-

ного клошара. Вот он вспоминает двор, на котором играл в

детстве — и тут же хочет отрешиться от детства — и игры его

были такими некрасивыми, такими приземленными, и в при-

земленной мерзости Маннелиг предсказал себе одинокое и

очень серьезное будущее. У его рубашки дорогие манжеты и

дорогие запонки, с унизительной четкостью он — определяя

Пигмалиона за своего — рассказывает, что его отношения с

каким-то молодым человеком, кажется, исчерпывают себя, и

пусть Маннелиг сделал все, чтобы это — только казалось — они,

кажется, действительно уже на нуле, и, не глядя на эту неуда-

чу, Маннелиг готов отправиться куда-то дальше. Его умение

отпускать опыт делает его лицо — моложавым, привлекатель-

ным, даже красивым, но лишает чувственности; почему-то

страшно расстегнуть его красивый пиджак, снять красивую

рубашку, страшно от этих начищенных ботинок, страшно от

стрелок на брюках, особенно страшно от запонок, страшно

видеть, что Маннелиг полностью сформирован красивым телом

очень холодного оттенка, его позвоночник красиво и холодно

просвечивает рельефно и мускульно на спине; есть в его дви-

жениях вычурная и воспитанная четкость. Пигмалион, при-

знанный за своего, взорван признанием, его манера говорить