Чтение онлайн

Эва придвинулась к ней и крепко обняла.

– Как мы переживем эти похороны…

Они долго сидели, прижавшись друг к другу. Потом девочка тихо сказала:

– Отец вроде уже уладил все и в гмине, и у ксендза. Никто проблем не видел, тут все знают, что случилось. Похороны в пятницу, в десять.

– На горке?

– Ну да. Там же бабушка и дедушка.

После ужина Эва вымыла посуду и отправила Марысю спать, а сама заглянула в комнату Бартека. Мальчик лежал лицом к стене.

Когда-то она не могла правильно выговорить название этой проклятой болезни. Мукополисахаридоз. Не сказать, что Бартусь родился другим. Возможно, совсем немного. Но постепенно он становился другим. Был как бы немного сгорбленным, слишком болезненным, появились какие-то проблемы с сердцем. И его лицо… Черты стали такими грубыми, как ни у кого другого в семье. От врача к врачу, из больницы в больницу. Никто не знал, что с ним. Ему лечили сердце, печень, суставы, уши, он был у разных психологов и психиатров. Когда мальчик наконец попал на обследование в специализированный варшавский центр, диагноз мукополисахаридоз II типа, иначе синдром Хантера, прозвучал для всей семьи как какое-то заклинание черной магии. Грипп, желтуха, гипертония, рак – об этих болезнях слышали, что-то известно, а тут? Только несколько десятков человек на всю страну страдают синдромом Хантера – так сказал им врач, который в конце концов понял, что происходит с Бартеком. Шок был оглушительным. Со временем они немного привыкли, смирились с болезнью мальчика, с тем, что он никогда не будет здоровым. Это очень редкое генетическое заболевание последовательно истощало его органы. К сожалению, в последнее время Бартеку становилось все хуже. Примерно год. Как будто болезнь захватывала его все больше, несмотря на реабилитацию, которую мама никогда не забрасывала. Сначала они ездили в Ольштын, а потом мама прошла специальный курс и проводила ему дополнительную реабилитацию дома. И все время они ждали какого-то волшебного лекарства. Говорят, его уже даже придумали, где-то в Швеции. Но пока нельзя было даже мечтать о том, что кто-то вылечит такую редкую болезнь.

Бартусь спал спокойно, дышал ровно. Эва накрыла его одеялом и погладила по голове.

По дороге из ванной в свою комнату она остановилась возле спальни родителей. Хотела зайти туда и не смогла, расплакалась и, уткнувшись лицом в полотенце, побежала наверх. В ее спальне все осталось на своих местах, будто ничего не случилось, – маминой рукой убрано, маминой рукой сложено.

– Как мне жить без тебя, мама? – спросила Эва, выключая ночник у кровати.

Рано утром из кухни послышались звуки утренней суеты. Маня и средняя дочь Охников Ханка, стуча посудой, готовили себе завтрак. Отец, вернувшийся ночью навеселе, был уже на ногах и пытался более или менее привести себя в форму в ванной. Эва открыла глаза на шум хлопающих дверей. Она услышала, как отец объясняет Ханке, которая после каникул шла в выпускной класс, что она не должна по вечерам исчезать из дому, особенно теперь.

– И кто бы говорил?! – сердито кричала Ханка. – Тот, кому нужен специальный эскорт, чтобы попасть на ночь домой?

– Не говори так со мной! – Голос отца звучал жалостливо и плаксиво.

– Я буду говорить то, что хочу! Не указывай мне. Какое ты имеешь право мне указывать? Это тебя вчера сюда Манек притащил, а не меня. Я собственными силами возвращаюсь домой! – Ханка, как всегда, раскручивала конфликт.

Она с рождения была заносчивой и дерзкой, со всеми спорила и не признавала никаких авторитетов. Даже с мамой ругалась. Была высокой и худощавой, выглядела как модель – или как палка, по словам мамы, переживавшей, что Ханя страдает истощением. Девочка сжигала большое количество энергии, очень бурно проявляя эмоции. С ней невозможно было соскучиться, это правда. Ее бунт против мира и семьи выражался уже множеством способов: сначала цветные пряди в волосах, потом рок-музыка, эхо которой неслось по округе. Последним проявлением демонстрации Ханкой независимости от семьи стало ее очень серьезное увлечение движением «Свет – Жизнь». Девочка-подросток, еще недавно считавшая духовные вопросы и костел полной ерундой, вдруг, как по мановению волшебной палочки, сделала поворот на сто восемьдесят градусов. Она бегала на встречи приверженцев движения «Свет – Жизнь» в приходской ризнице, афишируя новооткрытую религиозность перед членами семьи, которые, как многие в их деревне, ограничивались воскресной службой и пожертвованиями. «Ни Богу свечка, ни черту кочерга», – не раз говорила мама. Ханка же со снисходительностью человека, который знает и понимает больше, чем простые смертные, смотрела на свою семью с сожалением. Однако у Эвы складывалось впечатление, что, хотя сестра проводит в костеле много времени, от духа христианского милосердия она далека. Бог Ханки был скорее строгим отцом из Ветхого Завета.

Услышав доносившиеся снизу крики, Эва решила, что пора вставать, надела халат и спустилась по лестнице.

– Не ссорьтесь, не сейчас, – тихо сказала она.

Ханка и отец посмотрели в сторону лестницы, удивленные ее присутствием.

– Эвочка, дорогая! – воскликнул отец дрожащим голосом и сделал шаг в ее сторону. – Как хорошо, что ты приехала. – Он обнял ее.

От отца воняло перегаром и сигаретами, но Эва не стала его этим сейчас попрекать.

Ханка фыркнула и закатила глаза.

– Ханка, перестань так себя вести, пожалуйста. – Эва высвободилась из отцовских объятий и взяла сестру за руку. – Не сейчас.

– Честно? Сказать тебе честно? Не умничай, потому что ты ничего не знаешь, Эва, – проворчала Ханка. – Приехала, посидишь минутку и исчезнешь, как всегда. Оставишь нас тут, только тебя и видели.

Эва почувствовала, что у нее горят щеки.

– Перестань, Ханя, не говори так. – Она попыталась погладить сестру по руке.

– Что, я не права? Ты посидишь, поплачешь, поторчишь на похоронах, чтобы деревня увидела, а потом снова полгода здесь не появишься. И знаешь что? Правильно, не приезжай, тут тебе не место. Пани магистр, чтоб тебя! – Ханка вырвала руку и выбежала из кухни, хлопнув дверью.

Марыся и отец молчали. Приступы бешенства в исполнении Ханки они наблюдали ежедневно, и это уже совершенно не производило на них впечатления. Эва сняла с запястья резинку и скрутила волосы в пучок.

– Это пройдет, – сказала она, взяла хлеб, сделала бутерброд с сыром и принялась молча есть. – Что с похоронами? – спросила после длинной паузы.

– Все уже улажено, – ответил отец.

– Семье ты звонил?

– Да, приедут. Тетка Халинка заночует у нас, так как не успеет на этот свой поезд.

– Понятно. – Эва налила себе чаю. – Хочешь еще? – спросила она молчавшую Марысю.

– Нет, спасибо. Я иду к Бартеку. – Марыся встала из-за стола.

Эва подождала, пока младшая сестра скроется за дверью, и спросила:

– Папа, а как Бартек это принял?

– Плохо, Эвочка, плохо. Ничего не делает, только лежит и спит. Он не хочет есть, не хочет заниматься. Ему хуже, и я не знаю, что делать. Хорошо, что ты приехала, он в последнее время постоянно о тебе спрашивает. Может, ты сможешь его как-то утешить, – ответил отец и замолчал, глядя перед собой невидящим взглядом. – Побудь с ним до того, как уедешь, ты нужна ему больше, чем все остальные, – закончил он негромко.

Марыся позвала с лестницы:

– Эва, поднимись наверх.

Голос сестры вырвал ее из оцепенения.

– Иду, – сказала Эва и вытерла рот салфеткой.

Бартек сидел в кровати. Ему было уже семь лет, но выглядел он значительно младше. Его измененное болезнью лицо было грустным.

– Бартусь, смотри, кто приехал, – защебетала Марыся, стараясь говорить как можно веселее.

Мальчик даже не поднял головы.

– Бартусь, это я, – с трудом произнесла Эва, стараясь держать марку, хотя сердце рвалось на тысячу маленьких кусочков.

При звуке ее голоса Бартек вздрогнул. Эва присела возле брата и крепко его обняла.

– Мышка, я уже с вами. Смотри, я привезла тебе новую игрушку. – Она протянула мальчику плюшевого кота, который мяукал, если нажать ему на живот.

Бартек с интересом посмотрел на игрушку.

– Братик, ты должен что-нибудь съесть. И давай сделаем упражнения вместе, хорошо?

Бартусь уткнулся лицом в ее халат и зашелся плачем. Эва закусила губу.

День похорон был солнечным. На траурную службу в костел пришло много людей – все в деревне относились к Дороте Охниковой хорошо, ее любили и уважали. Впрочем, эту женщину трудно было не любить. Всегда поможет, для каждого найдет доброе слово. Она не оценивала других, не желала никому зла. Даже главные деревенские задиры кланялись ей при встрече. И некоторые из них стояли сегодня под костелом во время службы. Возможно, они были нетрезвыми, но держали марку. Охникова не подходила для этого места, все это знали, но держалась так, что оставила о себе только хорошие воспоминания. Кроме того, неожиданная смерть, которую ничто не предвещало, произвела на соседей огромное впечатление – люди умирают от старости или от рака, но не от укусов насекомых.

Возле костела к Эве подошли ее приятели из Ольштына: Кристиан, Оля и Вероника. У нее от волнения сжалось горло. Эва знала, что им пришлось прервать отдых в Греции, чтобы попасть сюда сегодня, и была им за это благодарна. Друзья молча обняли ее.

– Спасибо, что приехали, – с трудом выдавила из себя Эва.

Ксендз, учитывая его невысокий уровень, произнес неплохую проповедь.

Когда гроб выносили из костела и зазвучала песня «В руки Твои мою душу отдаю», Эва надела темные очки, взяла под руку сгорбленного расстроенного отца и пошла за гробом. Марыся и Ханя, всхлипывая, помогли Бартусю, который мало что понимал в происходящем, пройти между лавками и последовали за первой парой. Остальные члены семьи и все присутствующие соседи, знакомые и незнакомые выстроились в длинную процессию, которая медленно двинулась на кладбищенскую горку. Оттуда открывался красивый вид на озеро в долине и окрестные поля. Природа дышала жизнью: трава колыхалась волнами на лугах, насекомые жужжали в цветах, ветер вызывал легкую рябь на поверхности озера.

Эва в оцепенении смотрела, как засыпают гроб землей. На могилу положили венки: от семьи, от подруг, от начальника почты в Решеле, где Охникова работала много лет.

– Красивое место упокоения у вашей мамы, – шепнула на ухо Эве высокая эффектная блондинка в элегантном черном платье. – Поплачь, дорогая, легче станет.

– Сильвия, как хорошо, что ты здесь… – обняла ее девушка.

Сильвия Радковская была лучшей подругой Эвы. В детстве они были неразлучны, всегда и везде вместе: в начальной школе, в лицее, в костеле. Друг за друга могли пойти в огонь и в воду. Порой, уже взрослыми, с улыбкой и сожалением о своей тогдашней глупости они вспоминали, как с помощью тупого лезвия заключили «сестринство на крови», изрезав ладони, чтобы их кровь смешалась на песке. В результате этого обряда Сильвия получила заражение, и ей пришлось вызвать «скорую помощь». «Хорошо, что вы, сумасшедшие, желтухой или столбняком не заразились!» – кричал старый врач, осмотрев рану, и прописал обоим антибиотики. Но столбняк и желтуха были девочкам не страшны, ведь когда-то они уже соприкоснулись со смертью.