Чтение онлайн

Однажды августовским утром, около десяти часов, Николай Павлович нагрянул в Сенат. Не застав ни одного человека в Уголовном департаменте, император прошествовал во Второй департамент (занимавшийся апелляциями) — и… тоже не нашёл на месте ни одного чиновника. Лишь в Третьем департаменте монарха встретил сенатор Павел Гаврилович Дивов. Николай шепнул ему на ухо: «Да это кабак…» и повторил во всеуслышание: «Кабак!» Вместе прошли они по пустующим залам высшего органа суда и надзора, и Николай покинул здание, попросив Дивова передать сотоварищам-сенаторам, что государь «был у них с визитом, но никого не застал…» [180] .

Буквально через день министр юстиции князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский имел удовольствие читать рескрипт императора, принуждающий сенаторов «без отговорок» собираться в часы, указанные ещё Генеральным регламентом Петра Великого. «О тех же, кои сего не исполнят, узнав причину, доносить при ежедневных табелях». Сенаторы были в ужасе: петровский регламент требовал начинать в восьмом, а то и в шестом часу утра и продолжать работу долгих пять часов! Статссекретарь Николай Назарьевич Муравьёв взялся заступиться за чиновников: признав, что посещение Сената «сделало полезную электризацию параличному», он заметил, что «по силе рода нынешней общей жизни мало найдётся людей довольно сильных, чтобы быть в состоянии долго переносить регламентом учреждённый порядок присутствования», поскольку «никто из государственных людей, без крайней нужды, не выезжает из дома ранее 9 или 10 часов утра». Благо Муравьёву удалось откопать постановление императора Александра 1805 года, разрешавшее членам Адмиралтейств-коллегий съезжаться «в присутствие» между десятью и одиннадцатью часами утра. Николай не стал противиться обычаю, введённому старшим братом.

Между десятью и одиннадцатью! На три часа позже самого императора, чей рабочий день во второй половине 1820-х годов описал в своих «Записках» видный военный историк Александр Иванович Михайловский-Данилевский: «Государь вёл образ жизни самый трудолюбивый. В 8 часов утра он принимал министров военного или иностранных дел, что продолжалось полтора часа. С половины десятого он занимался бумагами, а в 12 принимал военного губернатора с комендантом, бывал потом на разводе, а после посещал какое-либо заведение, не предупреждая никого, что в оное будет, отчего во всех сих заведениях, где ежедневно ожидали государя, царствует отличнейший порядок. В три часа император обедал; раза два в неделю бывают званые обеды особ на двенадцать. После стола император некоторое время проводит с семейством своим, а потом он ходит в кабинет, где работает до ночи. Трудолюбие его так велико, что каждый получает непременно в тот же самый день решение на свой доклад, в который он его представляет» [181] .

Соединительным мостом между трудолюбивым императором и громоздкой бюрократической машиной должно было стать новое учреждение, название которого было унаследовано от предыдущего царствования: Собственная Его Императорского Величества канцелярия, или, как сокращённо писалось в документах, С.Е. И. В.К. Однако при Александре I канцелярия эта была собственно канцелярией, хотя и возглавлялась «гением зла» той эпохи — Алексеем Андреевичем Аракчеевым. Занималась она всевозможными бумажными делами и выполняла в основном технические функции. Николая привлекло выгодное положение этого органа: близ царя, но вне бюрократической министерской системы. Канцелярия начала расширяться. Её прежняя часть стала называться Первым отделением и сохранила свои вспомогательные функции, обеспечивавшие «движение» императорских бумаг. В её ведении были переписка, делопроизводство по наградам и повышениям, сбор и представление императору докладов, отчётов и рапортов министров и губернаторов и многое другое.

Куда важнее стало вновь образованное Второе отделение. Ему была поручена самая наболевшая государственная проблема: приведение в порядок разбросанных и противоречащих друг другу законодательных актов империи. Для Николая, видевшего в «инженерно» устроенном государстве подобие армейского механизма, крайне важным представлялось введение общегосударственного устава.

Через семь лет, 19 января 1833 года, он вспоминал: «При самом моём восшествии на Престол я счёл долгом обратить внимание на разные предметы управления… Первым занявшим меня делом было, естественно, правосудие… Это побудило меня с первых дней моего правления рассмотреть состояние, в котором находилась комиссия, учреждённая для составления законов. К сожалению, представленные сведения удостоверили меня, что её труды оставались совершенно бесплодными… Вместо сочинения новых законов я велел собрать сперва вполне и привести в порядок те, которые уже существуют, а самое дело, по его важности, взял в непосредственное моё руководство, закрыв прежнюю комиссию» [182] .

Своё непременное желание «положить в основу государственного строя и управления всю силу и строгость законов» Николай ещё до официального восшествия на престол высказывал будущему руководителю Второго «законотворческого» отделения Михаилу Андреевичу Балугъянскому (до этого — первому ректору Петербургского университета, а ещё прежде, в 1813—1817 годах, преподавателю права у великих князей Николая и Михаила Павловичей) [183] . Балугьянский был прежде всего лицом, облечённым личным доверием монарха. Фактическим же руководителем кодификационных работ стал М.М. Сперанский. Николай характеризовал Сперанского так: «Он наделён необычайной памятью и всегда готов отвечать положительным образом на все обстоятельства времени; он пострадал невинно, я это слышал от Императора Александра Павловича, который говорил, что ОН в долгу перед этою жертвою политических столкновений, которые тогда преодолеть не мог, но которые он себя обязанным вознаградить считает. Покойный Государь начал, а я должен это довершить» [184] .

Действительно, при Александре Сперанский испытал и фантастический взлёт, и головокружительное падение, и царский гнев, и царскую любовь. Из безвестных семинаристов поднялся до государственного секретаря, чуть было не ввёл на Руси двухпалатный парламент, был объявлен шпионом Наполеона, сослан, поднялся до генерал-губернатора Сибири, был Александром прощён и возвращён, а потом ещё и подозревался как участник заговора декабристов.

Много позже, в день кончины Сперанского, огорчённый до слёз император скажет Корфу: «Михайла Михайловича не все понимали и не все умели довольно ценить; сперва я и сам в этом более всех, может статься, против него грешил. Мне столько было наговорено о его превратных идеях, о его замыслах; клевета осмелилась коснуться его даже и по случаю истории 14-го декабря! Но потом время и опыт уничтожили во мне действие всех этих наговоров. Я нашёл в нём самого верного и ревностного слугу, с огромными сведениями, с огромною опытностью, с неустававшею никогда деятельностию» [185] .

Сперанский разработал план подготовки законодательства как системы: сначала сводилось единое «Полное собрание законов Российской империи» — начиная с Соборного уложения аж 1649 года и заканчивая декабрём 1825 года (это собрание будет готово в 1832 году). На втором этапе собирался Свод действующих законов (он увидел свет в 1835 году).

Любопытно заметить, что существовавшая почти всё александровское царствование «Комиссия составления законов» — распущенная Николаем за безделье — состояла из сорока четырёх чиновников и стоила государству ощутимой суммы в 95 тысяч рублей в год. Второе отделение, проделавшее гигантскую работу и достигшее заметных результатов за куда более короткий срок, состояло из двадцати человек и расходовало в год вдвое меньшую сумму: 37 800 рублей (и ещё десять тысяч на приобретение книг).

Летом 1826 года было создано самое, пожалуй, известное отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии — Третье. За ничего не говорящей вывеской обосновалась высшая тайная полиция, подчинённая лично императору и только ему. Вооружённой опорой, придающей этой полиции весомый авторитет, стал пятитысячный корпус жандармов. Во главе того и другого встал личный друг императора генерал Александр Христофорович Бенкендорф, герой Наполеоновских войн, заслуживший на полях сражений два ордена Святого Георгия [186] . В начале 1820-х годов он ведал тайной полицией Гвардейского корпуса, в деле декабристов был следователем (и выступал против смертной казни 14 июля).

Бенкендорф давно мечтал составить некую «когорту добромыслящих», готовых объединиться, чтобы сообща противостоять злу и несправедливости. А император Николай, как вспоминал сам Бенкендорф, «убедился из внезапно открытого заговора, обагрившего кровью первые минуты царствования, в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие».

Согласно довольно правдоподобной легенде, главная цель Третьего отделения была облечена Николаем в символическую форму. Когда Бенкендорф, узнав о своём новом назначении, попросил у государя конкретных инструкций, тот протянул ему белый носовой платок: «Вот твоя инструкция; чем больше утрёшь им слёз несчастных, тем лучше исполнишь своё назначение». Платок, по легенде, хранился потом под стеклянным колпаком в здании Третьего отделения. Либеральные потомки комментировали романтический порыв императора с иронией, мол, «именно этот платок ещё больше оросился слезами, вызванными деятельностью нового учреждения». Саму сцену называли «образом сентиментальной непрактичности высшей полиции николаевского времени». Однако в самой высшей полиции к завету Николая всегда относились всерьёз: в 1913 году командир корпуса жандармов Владимир Фёдорович Джунковский напоминал подчинённым о традиции: «Священный завет милосердия, призванный осушать слёзы несчастных, да останется священным девизом каждого из нас».

Идея новой структуры опиралась на возможность быстро и напрямую, без путешествия по бесконечным инстанциям государственного аппарата, доводить до сведения императора важнейшую информацию о потаённой жизни общества, его нуждах и проблемах, помогать ему «покровительствовать притеснённым». Один из мемуаристов назвал такой орган «орудием искусственной гласности, за неимением гласности естественной». Информация для принятия необходимых решений добывалась тайно и передавалась только императору и его администрации. Остальные для собственного блага и спокойствия могли жить в неведении, не окунаясь в пикантные и шокирующие подробности.