Чтение онлайн

– Никогда. Впрочем, однажды смотрел, потому что торговец один заказал мне написать картину с его магазином на переднем плане.

– Вот так идея! Ну, хоть хорошо заплатил?

– Ни сантима.

– Вот негодяй. А почему?

– Потому что я нарисовал ему витрину не снаружи, а изнутри. Одну лишь витрину, на которой обратными буквами выведено «Симеон и К°», а перед витриной встала девушка, устремила глаза внутрь – одна бедная девушка из народа, – одним словом, тебе надо было это видеть, этого не расскажешь.

– А… В таком случае торговец был прав. Я бы на его месте тоже такую картину не взяла. Ты, наверно, социалист.

– Я социалист? Ты не приболела случайно?

– Тогда с чего такая идея – с девушкой?

– Как с чего? С того, что я вижу – с того, что есть. С того, что было с тобой, скажем. Впрочем, не имеет значения… Расскажи о «папашах». Наверняка, у тебя их много было.

– Не считала, – сказала Марианна, снова тронувшись в путь.

Она шагала еле-еле, и Роберу пришло в голову, что, может быть, следует подать ей руку, но он продолжал идти рядом с ней, как прежде.

– Вообще-то, как-то вечером на меня напала бессонница, и я попыталась их пересчитать, но сбилась и бросила. Потому что, знаешь, все это очень сложно. Когда человек пускается на такие авантюры, он не может на одних лишь богатых «папаш» расчитывать. «Папаши» не прибывают по расписанию, и иногда целые месяцы бродишь впустую, а иногда приходится вообще бросить бродить, чтоб в лапы к «фликам» [3] не попасть или к сутенерам, да чтоб тебя не взяли на карандаш, и тогда начинаешь тратить свои сбережения, а расходы – немалые, потому что одеваться всегда нужно по хорошей моде, если хочешь, чтоб тебя считали не за уличную, а за приличную женщину, которая готова продать часть своего времени, но лишь за соответствующую цену… Поэтому много тратишь, и часто сбережения вообще идут ко всем чертям, и идешь закладывать, и случается даже – чтобы совсем не обнищать да продержаться до следующего везения, примешь в постель на раз-другой в гостинице какого-нибудь клиента не на полгода, а на полчаса – и как ты хочешь при всей этой путанице, чтоб я вела статистику лишь потому, что одним летним вечером один знакомый из прошлого может потребовать от меня точных сведений.

Робер не возражал.

– А потом бывают и промашки, бывают обманщики, на которых невозможно не напороться, какой бы хитрой ни была, как бы ни была начеку. Я, например, всегда с подозрением относилась к франтам помоложе, потому что такие, если они не с мордой Мишеля Симона и имеют деньги, то могут найти себе что-нибудь подходящее, не кидая на ветер тысячи, значит, раз клеятся к тебе, то лишь делают вид, что готовы на щедрость. Но со стариками тоже нет гарантии, и этот, например, которого ты моим любовником объявил, сыграл со мной как раз такой грязный номер, что зажарила бы его, как бифштекс, на медленном огне. Любовник! Если уж это – любовник! Обещал мне луну с неба, морочил голову сказками про отдельную квартиру – собственную квартиру на мое имя, – а целый месяц только и делал, что по гостиницам водил, и единственное, что я получила от него не как обещание, – это пузырек «Карвен» за двадцать франков, если не считать еды, – только ведь еда, один раз проглотил – и все, а он исчез и даже еда кончилась, и это в то время, когда я и без того прогорела, и хозяйка конфисковала у меня чемоданы, потому что я должна за квартиру уже триста франков, и иди теперь – ищи эти триста франков, чтобы если не что другое, так хоть тряпки продать, скопленные в добрые дни.

Она снова остановилась, нагнулась и схватилась за лодыжки.

– Ох, ноженьки мои. Рассказывай, как же, что я о них позабуду. Горят, как огонь.

– Это плохо, – согласился Робер. – Но это лишь первая фаза. Потом вообще перестаешь их ощущать – и все в порядке.

– Не ври. Если говорить о ходьбе, так я ее знаю лучше тебя. Ноги свои я всегда ощущаю. И все хуже и хуже.

Он не возражал. Марианна снова зашагала и Робер с ней, думая, что сейчас действительно бы надо дать ей опереться ему на руку.

Они пересекли площадь «Сен-Филип-де-Рул», освещенную и пустую, и вошли на Рю-Ля-Буэси. Тут было темно, фонари бледным светом мерцали через один – лишь вдалеке блестела неоновая реклама «Нью-Йорк Геральд Трибьюн».

– Скажи что-нибудь, – подала голос Марианна.

– Что сказать?

– Неважно что.

– Ничего не приходит на ум. Голова у меня совершенно пуста.

– Признался наконец.

Он не отвечал и они вдвоем продолжали молча идти в темноте и тишине, в которой лишь эхом отдавались их медленные шаги.

На углу Елисейских Полей Марианна остановилась.

– Можешь подождать меня здесь.

– Согласен.

Она ушла и наверняка сейчас пойдет на Рю-Вашингтон, где торчат уличные женщины, или, может, в какое-нибудь из заведений по соседству, где женщины сидят за баром, и Робер спрашивал себя, отчего Марианна оставила его здесь, а не пошла с ним вместе, – теперь, после того, как она выговорилась, и ей уже все равно нечего больше скрывать. Но вопрос этот не слишком его занимал, и он продолжал ждать, ощущая свою голову действительно пустой, совсем пустой, хотя именно сейчас в ней все должно было бурлить и клокотать.

Ноги у него все еще болели болью первой фазы и он отошел в тень, достал свой платочек и сел на бордюр. Мог бы вздремнуть, пока не вернется Mарианна, однако сон прошел, и он лишь сидел так, без мыслей, сидел, кто знает сколько времени, пока до него неожиданно не дошло, что он сидит уже наверно с час и что Марианна давно уже должна была вернуться, и что, даже если бы она обошла все заведения на авеню, и даже по два раза их обошла, то все равно уже давно должна быть здесь.

Он встал, прошелся до угла и заглянул за него. Бульвар простирался необычайно пустой и бескрайне широкий, странный этой своей ярко освещенной пустотой, словно комната, в которой зажжены все лампы, но нет ни одной живой души. Витрины разных кафе то здесь, то там были еще освещены. По асфальту время от времени пролетала с недозволенной скоростью легковая машина. По тротуарам прогуливалось несколько запоздалых пар. Но Марианны не было.

«Бросила меня, – подумал Робер. – Не может быть, чтобы она все еще их обходила. Просто бросила меня.»

Он пошел обратно, потом снова постелил платочек и сел. Куда идти! И какое имеет значение, пойдет он или будет ждать здесь, хотя и без смысла. Если ждать здесь, то есть еще один шанс из тысячи дождаться ее. Все же шанс, хотя и никакой.

– Вы пьяны или что?

Над Робером навис «флик» в ночной пелерине.

– Просто устал.

– Тротуары сделаны не для отдыха. Что будет, если все решат рассесться вдоль тротуара.

– Весело будет.

– Ах, мы еще и остроумны! Только, знаешь, сейчас не тот час, чтобы острить. Вставай!

Робер поднялся, не спеша подобрал платочек, встряхнул, бережно сложил и засунул в карман.

– Давай, пошевеливайся! А не то до участка – недалеко.

Робер все так же медленно зашагал по улице.

– Робер!

Он услышал за спиной торопливое щелканье каблучков и обернулся.

– Робер!

Это была Марианна.

– Наконец-то. И то в тот самый момент, когда я чуть было не нашел себе ночлег в участке.

– Раньше не могла. Той, которую я искала, нигде не было и пришлось идти аж на Ваграм увидеться с другой, а ее тоже не было и пришлось ее ждать, и все это ради одной такой мелочи, из-за которой никто не дает комнаты в гостинице.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал Робер. – Не имеет значения.

– Сигарету хочешь?

Робер молча взял из пачки одну сигарету. Они снова вышли на авеню, не потому что там было что делать, а так, не думая, – может быть, просто привлеченные светом, – и отправились к «Обелиску», – может быть, просто потому, что вниз идти легче, чем наверх.