Чтение онлайн

– Понимаю, - ответил Бербедж.
– Нет, правильно сказал Христос: "Главные враги человека - это его домашние".

– Да-да. Христос сказал именно так!
– Шекспир с улыбкой посмотрел на Гроу и покачал головой.
– Но, Ричард, наш молодой коллега, может быть, еще и не женат, так не надо бы, пожалуй, учить его такому Святому Писанию, как ты думаешь? ... Когда утром Гроу сидел в трактире, к нему подошел рыжий, толстогубый парень в вязаном шерстяном колпаке и поздоровался, как со старым знакомым.

– Вы что, - спросил рыжий дружелюбно, - из Нью-Плеса?

Нью-Плес - новое место, так официально назывался дом Шекспиров.

Гроу кивнул головой и подвинулся, хотя места было много. В руках толстогубого была большая глиняная кружка. Он поставил ее рядом с локтем Гроу и уселся.

– Вот я сразу вижу - вы откуда-то издалека, сказал он.
– Что, студент?.. Ну, я сразу же вижу студент! Не из Оксфорда? А то я два года там жил у кузнеца! На все там нагляделся. Что, к родственникам приехали?

– Нет, - ответил Гроу.

– О? Нет?
– удивился рыжий.
– Неужели там, в Нью-Плесе, у вас никого-никого? Ну, тогда плохое ваше дело - там ведь не разживешься! Скупые больно бабы там!

– Да ну?
– как будто удивился Гроу. Ему было интересно, что говорят здесь о Шекспире и его семье.

– Верное слово, мистер студент, верное слово, скупее их у нас нет, -что старая, что младшая, что мужья их.

– А доктор?
– спросил Гроу.

– А что доктор?
– ухмыльнулся парень.
– К доктору тоже без денег не суйся. Он задаром тебе и пук сухой травы не даст. Ну конечно, если ты ему что сделаешь, - ну, коня подкуешь или там стальные усы к шкатулке, - он заплатит. Сколько спросишь, столько и даст. Мелочности этой бабьей у него нет. Ну конечно, все-таки как-никак, а мужчина! Но ведь жена, жена... Ух! И рыжий покачал головой.

– А что жена?
– спросил Гроу.

Рыжий поглядел на него.

– Нет, вы правду говорите, что не родственник?

Гроу пожал плечами.

– А хотя бы и родственник был, я ведь правду говорю!
– решил рыжий. Вся в матушку пошла. Какой матушка была необузданной, такой и дочку вырастила! Как что - кричит, шваркает! Не подходи!
– И он значительно поглядел на Гроу.

– А откуда вы знаете?
– спросил Гроу.

– Вот!
– усмехнулся он.
– Откуда я знаю! Да весь город знает! У них знаете какие войны бывают? Доктор, например, ехать собирается, лошадь седлает, а она из окна ему кулаком грозит, слюной брызжет: "А я знаю, куда ты едешь! Знаю!" А что она знает? Знай не знай - он свое дело делает.

– А отец?
– спросил Гроу.

– Хозяин-то? Он в эти дела никогда не мешается! Как будто и не знает ничего! Да они при нем и не шумят. Доктор-то его уважает. Ну как же, такого человека-то! А в особенности, конечно, теперь! Сейчас они и день и ночь от него и не вылезают - ждут!

– Чего?

– Как чего?
– удивился рыжий.
– Стать хозяевами ждут. Ведь старый-то хозяин не сегодня-завтра... того... перед престолом Господа Бога...
– И вдруг спохватился.
– Нет, вы правда оттуда? Как же вы... тогда ничего не знаете?

– Да я только вчера сюда приехал, - объяснил Гроу.

– Ну, если вчера приехали, то конечно, - смягчился рыжий.
– А хозяина уже видели? Что? Сильно плох? Или к нему не пускают?

– Да нет, видел. Нет, не так чтоб уж очень плох, сказал Гроу.
– Я заходил к нему, он лежит, смеется, разговаривает.

– Да это он всегда смеется, - объяснил парень и поднял свою кружку. Ну, за здоровье! Это он, студент, всегда смеется! Я его ведь вот с этих пор помню. Мальчишкой был, так помню, как он на коне приезжал.

– Так вы, значит...

– Ну еще бы! С детских лет! Так он всегда смеется!.. Вот прошлым летом ходил он, гулял и зашел к дяде моему, в кузницу. А дядя мой его только на два года моложе. Насчет каких-то замков они потолковали. Он говорит: зайдешь, мол, завтра, посмотришь, сговоримся. Дядя его оставлять стал. "Нет, говорит, тороплюсь". Простился, подошел к двери, хотел ее толкнуть, да как грохнется! Почернел, напрягся и все воздух, воздух ртом, как рыба, хватает, а грудь-то так и вздымает, так и ходит волной, волной. Ну, дядя человек знающий, сразу по такому случаю берет его под мышки, я - за ноги, и вот кладем мы его на лежанку. Он лежит, а грудь все ходит, все ходит. И весь побагровел, и из глаз слезы, слезы, слезы. Дядя ему два раза лицо платками обтирал. Так он с час пролежал. Потом: "Дай, говорит, руку, хочу сесть". И сел. Дядя меня в погреб послал за медом, я сбегал, целый жбан принес. "Пей, Билл, - говорит дядя, - он у меня на мяте, целебный, сразу лучше станет". Он взял жбан в обе руки, а пальцы дрожат, и как впился в него, пил, пил, пил половину не отрываясь выпил. Встал, отряхнулся. "Спасибо, говорит, вылечил меня, ну, я пойду". Потом постоял, подумал и говорит: "А я о тебе вспоминал. У нас в театре хорошую балладу сложили о кузнецах - я найду, спишу тебе ее и покажу, на какой голос петь". А дядя-то мой когда-то первый запевала здесь у них был. Вместе к реке они все на троицу ходили. Дядя всех там одним голосом перебивал. Ну а сейчас, конечно, где ему петь. Он полуглухой стал в этой кузнице!" - Что ты, - говорит дядя, - я уж и тех лет не помню, когда я пел! Ты что, забыл, сколько прошло!" Тот смеется: "А ведь и верно, забыл". Дядя говорит: "Вот и я вижу, что забыл. Ты думаешь, что нам всем по двадцать лет".
– "Нет, говорит, про себя я так не думаю. А вот на тебя посмотрел позавидовал, все у тебя в руках кипит, все горит огнем. Как ты был молодым, так и остался. А я вот от своей работы на покой запросился. Буду теперь нажитое проживать, прожитое вспоминать, у камелька кости греть да внучат на ноге качать. Вот такое теперь мое дело". И все улыбается, улыбается, так и ушел улыбаясь! Я вот говорю, что с малых лет его помню и никогда сердитым или хмурым не видел! А теперь вот умирает! Да! Теперь уже не пойдешь к их колодцу за водой! И запрут, и собаку спустят! В Нью-Плесе вода знаменитая, там колодец глубокий, до самого белого песка. Еще старый хозяин рыл. Да! Смерть - это тебе...
– Он вдруг оглянулся, понизил голос и спросил: - А королевский указ...

– Что - королевский указ?
– удивился Гроу.

– А! Значит, не открыли вам всего, - кивнул головой рыжий.
– Есть у него королевская хартия на его имя. Что в ней - никто точно не знает, но только дает она большие привилегии на все, ему и его потомкам - кого он из них выберет. Вот из-за этого у них и спор, - парень опять оглянулся, наследника-то мужчины нет, одни дочки, у них и фамилия другая, вот они, значит, и сомневаются: подойдут под эту бумагу или нет? А если нет, то прошение надо писать королю, просить, чтобы признали. А вот будет он писать или нет - этого никто не знает. Рассердится да и не напишет. Вот и все. Вы про это ничего не слыхали?

– Нет, - сказал Гроу и поднялся.
– Ну, спасибо за разговор. Пойду, а то хватятся. До свиданья.

– До свиданья, - кивнул головой рыжий.
– Да не торопитесь, сейчас они вас не хватятся. Сейчас они все в одном месте собрались, обсели его, как мухи пирог, затаились, прихитрились и ждут, ждут...

"Да, - подумал Гроу, выходя на улицу.
– Нет, недаром сказано: "Враги человека - его домашние". Христос и в этом кое-что понимал".

Днем наверху, в комнате хозяйки, произошел какой-то, видимо, резкий, хотя и быстрый и очень негромкий, разговор. Потом миссис Юдифь вышла и прошла мимо него (он сидел на лавке около колодца). Лицо ее было в красных пятнах, а губы сжаты. Тонкие, недобрые губы Шекспиров. Около полуоткрытой калитки ее ждал человек, может быть, муж или родственник. Он спросил ее что-то, а она досадливо махнула рукой и прошла. "Стерва баба", подумал Гроу.

Затем вышел доктор Холл под руку со священником. Он, конечно, сразу же вскочил и поклонился. Доктор Холл как будто его и не заметил вовсе, но священник и еще раз оглянулся. Они сделали круг и сели на другом конце сада, и Холл начал что-то энергично говорить, разводя руками и доказывая. Священник слушал, - склонив голову и чертя что-то концом туфли. Потом вдруг вскинул глаза и что-то сказал, - оба они взглянули в его сторону. Затем немного поговорили еще, поднялись и прошли мимо, в дом. На этот раз Холл заметил его и кивнул очень ласково.

Затем во двор вышел Бербедж и подошел прямо к нему.

– Вас зовет мистер Виллиам, - сказал он. ... Шекспир, одетый, сидел в кресле и писал. Чернильница стояла рядом на стуле. Шекспир казался совсем здоровым - плотный, упитанный джентльмен средних лет, с большой лысиной и полными щеками. Вот только бледен он был очень. Когда они вошли, Шекспир взглянул на них, приписал еще что-то и протянул бумагу Бербеджу.

– Присыпь песком, - сказал он, - это, кажется, все, что надо.

Бербедж быстро оглядел записку и сказал: