Ты ждешь, что одно мгновеньебезмерно жизнь удлинит,разбудит в камне движенье,свяжет тонкие звенья,глубины твои отворит.Книги в шкафах стеклянных,золото их в пыли,ты грезишь о прошлых странах,о лицах, словах, обманахженщин, что вдаль отошли.И вдруг осеняет, что этов прошлом. И пред тобой, как судьба,давно забытого летавиденье, страх и мольба.(В. Куприянов)
Осень
Листва на землю падает, летит,точь-в-точь на небе время листопада,так падает, ропща среди распада;и падает из звездного каскадаотяжелевшая земля, как в скит.Мы падаем. И строчки на листы.Не узнаю тебя среди смещенья.И все же некто есть, кто все паденьявеками держит бережно в горсти.(В. Летучий)
Предчувствие
Я с напряженностью флага вдаль устремляюсь.Влага бури дальней мне внятна, и я с этой бурей сливаюсь,в то время, как все, что внизу, дремлет, не веря:двери мягки в движеньях, в каминах ровное тленье,окна не дребезжат, и пыль еще тяжела.Но я уже ведаю бурю, во мне, как на море, мгла.И я растворяюсь, как бездна, и падаю в свой поток,и на гребне своей волны вижу, что одинок в огромной буре.(В. Куприянов)
Вечер в Скопе
Парк высоко. И словно бы из домая выхожу, дорогу узнаюв просторный вечер, в распростертый ветер.Вдоль облака иду и водоема,и мельницы, плывущей на краюнебес, среди которых я сегодняне более, как вещь в руке господней,быть может, наименьшая. Взгляни, —все это разве небеса одни?В разливах зыбких белизны и черниблаженная всплывает синева,а поверху, приметное едва,почти неразличимое свеченьеогня закатного, чудесный строй,что держится и движется собой,творящий в непонятном распорядкефигуры странные, крыла и складки,и, наконец, врата, в такой дали,какую птицы знать одни могли.(В. Полетаев)
Благовещение
Слова ангела
Ты к господу не ближе нас,он ото всех далек.Но лишь тебя в чудесный часблагословляет бог:ведь так ни у одной из женне светятся персты.Я — день, я — влагой напоен,но древо только ты.Я утомлен, путь долог мой,прости, не я сказал,что Тот, кто в ризе золотой,как солнце, восседал,послал тебе, мечтающей,виденье с высоты:смотри: я — возвещающий,но древо только ты.Развернуты мои крыланад кровлею жилья;так одинока не былаты никогда — ведь ячуть виден в комнате твоей,мои слова просты:я — дуновенье меж ветвей,но древо только ты.Все ангелы в волнениилетят по небесам;великое смятениеи ликованье там.Быть может, скорбь средь суетыв судьбу твою войдет, —для этого созрела ты,и ты несешь свой плод.Ты вход, великий и святой,твой день определен.Мой голос, будто шум лесной,в тебе исчез, окончив твойтысяча первый сон.Иду. Так упоителеннапев твоей мечты.Бог ждет; он ослепителен…Но древо только ты.(Е. Витковский)
Три волхва
Легенда
В «раю, где ветер и песок,господь явился нам;так жатвы наступает срокналившимся хлебам, —и чудо было: тамвелел идти в дорогу богзвезде и трем волхвам.И с трех сторон в пути сойдясь,на небо посмотрев,так с трех сторон пошли, смирясь,и справа князь, и слева князьв далекий тихий хлев.Но что с дарами их влеклов убогий Вифлеем?Сияло всадника чело,и было бархатным седло,и драгоценным — шлем.Был правый, словно фараон,богат, и левый былозолочен, осеребрен, —и блеск, и звонсо всех сторон, —и возжигал куренья онв сосуде, что под небосклондушистый дым струил.С улыбкой вещая звездавела вперед князейи, над Марией встав, тогдасказала тайно ей:Смотри, вот всадники пришли,которых я вела, —цари языческой земли —их ноша тяжела, —из тьмы дары они несли,но ты не бойся зла.У них двенадцать дочерейи только сына нет, —одна молитва у царей:для тронов их, для их очейтвой сын — надежды свет.Но верь и жди других дорог,твой сын в язычниках княжитьне будет, знает бог.Запомни, путь далек.Цари пришли тебе служить,меж тем их царства, может быть,лежат у чьих-то ног.От бычьих морд идет тепло,и царь в хлеву согрет,но власти время истекло,и крова больше нет.Улыбкой кроткой озаризаблудших пришлецов,пусть взглянут на дитя цари,сними с него покров.Смотри, у входа грудамилежат, ясней слезы,рубины с изумрудамии капли бирюзы.(Е. Витковский)
Цари
I
То были дни, когда в огне и дымесходились горы; водами живымирека гремела, в берега бия, —два странника призвали божье имя,и, хворость одолевши, перед нимивстал богатырь из Мурома, Илья.Состарились родители, дотолеот пней и камня расчищая луг, —но взрослый сын воспрянул, вышел в полеи в борозду вогнал тяжелый плуг.Он вырывал деревья, что грознеебойцов стояли твердо сотни лет,и тяжесть поднимал, смеясь над нею,и корни извивались, точно змеи,впервые видящие свет.Испив росы, отцовская кобылапо-богатырски сделалась крепкаи звонким ржаньем словно говорила,что радуется мощи седока, —постигли оба: сказочная силазовет их, и дорога нелегка.И скачут… может быть, тысячелетье.Кто время сосчитать хоть раз сумел —(а сколько лет он сиднем просидел?),где колдовство — не различить на свете.Природой меры миру не дано,тысячелетьям нет числа…Пойдут вперед те, кто дремал давнов краю, где сумерки и мгла.
II
Еще повсюду стерегли драконыволшебные леса, дыша огнем,но дети подрастали день за днем,но шли, благословившись у иконы,мужи на битву с хищным Соловьем-Разбойником, как дикий зверь, опасным,который свил на девяти дубахсебе гнездо и свистом громогласным,как светопреставление, ужасным,ночь напролет в округе сеял страх;весенний мрак, неведомое чудо —немыслимей, ужаснее всего;ничто не угрожает ниоткуда,но все вокруг — обман и колдовство, —так шли мужи, пути не разбирая,всем телом содрогаясь меж теней,за шагом шаг в глухую тьму ступаяи, словно челн, захлебываясь в ней.И лишь сильнейшие остались живы,встречая дикий свист, без перерываиз этой глотки, как из-под земли,несущийся, но все же шли и шлиони в леса, взрослея понемногу,одолевая робость и тревогу, —и так со многим справиться смоглиих руки крепкие. И дни настали,когда они, бесстрашные, вставалии стены возводили в твердой вере.И, наконец, из чащи вышли звери,покинув ненавистные берлоги,и двинулись, куда вели дороги,устало рыская от двери к двери, —пристыжены, бессильны и убоги, —чтоб тихо лечь собратьям старшим в ноги.
III
Его слуги кормились ночью и днеммешаниной невнятных слухов, —слухи были о нем, и только о нем.Перед ним холопы валились ничком.Женщины, кидая тревожные взгляды,сговаривались в покоях своих,а он в потемках подслушивал их,и служанки шептали ему про яды.Ни ларя у стены, ни лавки, ни скрыни,и убийцы, прячась в монашьей личине,справляли кровавое торжество.И ничто не защищало его,кроме взгляда, кроме шагов украдкойв тишине по лестнице шаткой,кроме гладкой стали жезла.Ничего, кроме рясы, что плечи жгла,(и озноб сквозь нее, словно когтями,исходя от сводов, впивался в монаха),ничего, что было бы призвано им,ничего, кроме страха днями, ночами,ничего, кроме все охватившего страха,что гнал его вдоль этих гонимых,вдоль этих темных и недвижимыхи, быть может, виновных лиц.Любого, кто мешкал рухнуть ниц,он убийцей считал, и, озлоблен и мрачен,рвал одежды на нем своею рукой,а затем, у окна забывшись, с тоскойдумал: Кто и зачем это нынче схвачен?Кто я такой? Кто он такой?
IV
Вот час, когда в тщеславном ослепленьидержава смотрит в зеркала свои.Последний отпрыск царственной семьи,монарх безвольный, грезит в забытьи,ждет почестей на троне; и в смятеньиоткинувшись и уронивши дланидрожащие на пурпурные ткани,один в неверном бытии.Вокруг него склоняются бояре,одетые в сверкающие латы, —царь словно обречен жестокой карекнязей, что нетерпением объяты.Подобострастия полны палаты.Все помнят о почившем государе,который часто, буйствуя в угаребезумия, их бил о камни лбом.И думы думают они о том,что старый государь, садясь на трон,плотней поблекший бархат подминал.Был мрачной мерой власти он,и из бояр никто не замечая,что алые подушки закрывалнаряд тяжелый, золотом горя.И думают, что мантия царяпомеркнет на преемнике больном.Хотя пылают факелы, но дажежемчужины не светятся огнем,что в семь рядов на шее, словно стража;и оторочка из рубинов та же —светилась, как вино, — теперь, на немчерна, как сажа…Память их не спит.Они тесней толпятся возле трона,но все бледнее царская коронабезвольного монарха, — свысокана них глядит он грустно и смущенно;все ближе, раболепнее поклоны,и мнится — в зале слышен звон клинка.
V
Не сгинет от меча и от коварствамонарх, тоской нездешней охранен,он принимает торжество и царство,и за него душой болеет он.К окну в Кремле подходит царь безвольный,и видит город — белый и престольный —в тот час, когда ушла ночная мгла,и в первый день весны звонят по гулким,березою пропахшим переулкамк заутрене колокола.Колокола, чья песня так прекрасна, —вот первые цари его державы,его отцы, что с дней татар со славой —из гнева, кротости, борьбы, забавы,легенд и крови возникали властно.Он чувствует их царственное правоего душой овладевать порой,таинственно входить в его глубины, —тишайшего на царстве властелина,всегда, теперь и прежде, на вершиныблагочестивой звать мечтой.И царь благодарит их всей душойза то, что к жизни щедрым и огромнымпорывом, жаждой одарен.Перед богатством предков силен он,их житие таинственным и темныммерещится на фреске золотой.Как серебро вплетаясь в ткань парчи —в делах минувших сам себе он мнится,что было свершено — опять свершится,в его державе тихой повторится,в которой меркнут яркие лучи.