Новые стихотворения
Шрифт:
Санта Мария Формоза— церковь в Венеции .
… покуда еле заметно // вечное нас посетит. — Проблема соотношения времени и вечности играет очень большую роль в «Дуинских элегиях» (см. также Вторую и Шестую элегии). «Боясь смерти, люди всегда хотели верить в существование вечности, лежащей за пределами времени, как мифологическое время находится за пределами календарного. Идея наличия двух категорий — реального (исторического) времени и вечности — проходит через всю греческую философию», — пишет Вяч. Вс. Иванов в исследовании по этому вопросу (см.: В. В. Иванов. Категория времени в искусстве и культуре XX века. — В кн.: «Ритм, пространство и время в литературе и искусстве». Л., 1974, стр. 55). В этой же статье указывается, что подобные идеи вновь возродились в XIX–XX веке.; в частности, Кьеркегор считал вечное основанием человеческой субъективности, которое помещается во временном. Напомним, что Рильке штудировал Кьеркегора как раз незадолго до начала работы над «Дуинскими элегиями» и даже изучал для этого датский язык.
…надгробная причеть о Лине, // косный покой поборов, музыки лад родила… —Юноша Лин, сын Аполлона и музы Урании, в греческих мифах олицетворяет безвременную гибель, в расцвете сил. Лин считался прекрасным певцом и знатоком музыки. По другим версиям мифа он обучал Геракла игре на кифаре, но был убит разгневанным героем. В честь Лина справлялись празднества в Аргосе. У Рильке Лин выступает как родоначальник музыки, подобный Орфею.
Приводим Элегию первую в переводе В. Микушевича:
Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой? Пусть бы услышал. Но если бы он сердца коснулся вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье, сокрушенный могучим его бытием. С красоты начинается ужас. Выдержать это начало еще мы способны; мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась уничтожить нас. Каждый ангел ужасен. Стало быть, лучше сдержаться и вновь проглотить свой призывный, темный свой плач. Ах! В ком нуждаться мы смеем? Нет, не в ангелах, но и не в людях. И уже замечают смышленные звери подчас, что нам вовсе не так уж уютно в мире значений и знаков. Нам остается, быть может, дерево там, над обрывом, которое мы ежедневно видели бы; остается дорога вчерашнего дня, да прихотливая верность упрямой привычки, которая к нам привязалась и бросить не хочет. И ночь. Ночь, когда ветер вселенной гложет нам лица, кому она не остается, вожделенная ночь, мягким обманом своим всем сердцам предстоящая? Легче ли ночью влюбленным? Ах, они друг за друга разве что спрятаться могут. Не знаешь? Так выбрось из рук пустоту в пространства, которыми дышим; быть может, лишь птицы проникновеннее чуют в полете расширенный воздух. Да, весны нуждались в тебе, и звезды надеялись тоже, что ты чувствуешь их. Иногда поднималась где-то в минувшем волна, или ты проходил под открытым окном и предавалась тебе скрипка. Всегда и во всем порученье таилось. Справился ты? Уж не слишком ли был ты рассеян от ожидания? Все предвещало как будто близость любимой. (Куда же ты денешь ее, если мысли, большие, чужие, с тобою сжились, в гости приходят и на ночь порой остаются.) Если хочешь, однако, воспой влюбленных. Поныне чувству прославленному ниспослано мало бессмертья. Брошенных пой. Ты завидовал им, потому что милее без утоленья любовь. Начинай снова и снова бесцельную песнь славословья. Помни: гибель героя — предлог для его бытия. Гибель героя последним рождением станет. Но влюбленных устало приемлет природа в лоно свое, словно сил у нее не хватает вновь их родить. Воцарилась ли Гаспара Стампа в мыслях твоих, чтоб, утратив любимого, молча девушка этим великим примером прониклась, чтобы думала девушка: вот бы такою мне стать? Не пора ли древнейшим страданиям этим оплодотворить нас? Не время ли освободиться нам от любимых, дрожа, чтобы выдержать освобожденье, как стрела тетиву выдерживает перед взлетом, чтобы превысить себя. Нет покоя нигде. Голоса, голоса. Слушай, сердце, и жди — на коленях. Ждали, бывало, святые могучего зова, чтоб он их поднял с земли. Оставались, однако, на коленях они и потом, ничего не заметив. Так они слушали. Божьегогласа, конечно, ты не снесешь. Дуновенье хотя бы послушай, непрерывную весть, порождаемую тишиною. Овеян ты теми, кто в юности с жизнью расстался. В каждой церкви, в Неаполе, в Риме, повсюду их судьба говорила спокойно с тобой. Или Тебе открывалась высокая некая надпись на могильной плите, как в Santa Maria Formosa Что им нужно? Последний проблеск сомненья погасить я готов, которым порою в чистом движеньи своем хоть немного скованы души. Разумеется, странно покинуть привычную землю, обычаев не соблюдать, усвоенных нами едва ли, розам и прочим предметам, сулящим нам нечто, значения не придавать и грядущего не искать в них, прекратиться навеки для робких ладоней другого, бросить имя свое, — даже имя свое, — как бросают игрушку разбитую дети. Странно желаний лишиться. Странно впервые увидеть, как порхает беспутно в пространстве все, что было так важно. Да, смерть нам сначала трудна. Свыкнуться надо со многим, пока постепенно чувствовать вечность начнешь. Ошибаются, впрочем, живые, слишком отчетливо смерть отличая от жизни. Ангелы, слышал я, часто не знают и вовсе, где живые, где мертвые. Вечный поток омываот оба царства, и всех он влечет за собою, там и тут заглушая любые звучанья. Что им до нас, наконец, — тем, кто в юности с жизнью расстался? Мягко отвыкли они от земного, как дети от груди материнской. Но мы поневоле ищем тайн, ибо скорбь в сочетании с ними помогает расти. Как тут быть нам без мертвых? Говорит нам сказанье, что плач о божественном Лине музыкой первой потряс оцепенелую глушь. Юного полубога лишилось пространство, и в страхе пустота задрожала той стройною дрожью, которая нас утешает, влечет и целит.Написана в Мюнхене и датируется 22 и 23 ноября 1915 г.
Следует обратить внимание на полное противостояние этой элегии, написанной в самый разгар первой мировой войны, в период драматических событий в Прибалтике, на Балканах, применения газа, затем танков и подготовки верденского сражения на Западном фронте, всяким элементам официальной идеологии.
Написана в Мюзо (Швейцария) и датируется 7—8 февраля 1922 г.
Рудольф Касснер(1873—1959) — философ, друг Рильке, оказавший влияние на идейный замысел элегий.
…от той открытости, что нам видна // в очах звериных, смерти не подвластных. — У Рильке «открытость» здесь и далее в тексте элегии означает большой мир, свободное бытие в отличие от той цепи условностей, которыми опутывает людей буржуазная цивилизация (ср. термин М. Хейдеггера «das Offene» — «открытое, открытость», очень близкий по смыслу термину Рильке).
…как будто бы она — душа этруска… —Этруски — древняя италийская народность, были завоеваны римлянами и слились с ними. Сохранились многочисленные памятники этрусского изобразительного искусства (в том числе упоминаемые поэтом этрусские надгробья), а также письменности.
Начата в Дуино в 1912 г., но закончена лишь десять лет спустя в Мюзо.
Характерны резкие антиклерикальные мотивы, звучащие в этой элегии, и выпады против церкви. Это вполне согласуется со словами поэта: «Большую ошибку совершает тот, кто подходит к Элегиям или Сонетам («Сонетам к Орфею». — Ред.) с католическими представлениями о смерти, о потустороннем мире и вечности; это… служит причиной дальнейших глубоких недоразумений» (письмо В. Гулевичу, ноябрь 1925 г. — В кн.: Р.-М. Рильке. Ворпсведе…, стр. 307–308).
Город скорби— один из ключевых образов элегии, ярко выражающий отвращение Рильке к капиталистической цивилизации и индустрии (подробнее об этом см. в статье).
Страна жалоб —В описании этой фантастической страны своеобразно преломились впечатления Рильке от поездки в Египет и осмотра пирамид в 1911 г. Сам Рильке утверждал в том же письме к В. Гулевичу: «Хотя «Страну жалоб»… нельзя отождествлять с Египтом, тем не менее она может, в известном смысле, рассматриваться как отражение принильской страны в пустынной ясности сознания умершего» (Р.-М. Рильке.Ворпсведе…, стр. 307). Ограничительный характер подобного признания связан с тем, что Рильке после «Новых стихотворений» постоянно акцептировал субъективно-лирический дух своего творчества, может быть, несколько преуменьшая его истинные связи с реальным миром. «Египетские» мотивы звучат и в других «Дуинских элегиях» (в частности, в Шестой).
Этот стихотворный цикл был создан в едином порыве вдохновения в Мюзо в феврале 1922 г. и в 1923 г. был издан отдельной книгой (об идейном смысле и поэтике этого цикла см. подробнее в статьях).
Орфей— легендарный музыкант и певец из греческих мифов. В поздней античности в некоторых местностях Греции возник религиозный культ Орфея (его приверженцы именовались орфиками). Образ Орфея постоянно фигурирует в искусстве античности, Возрождения и нового времени. Он издавна привлекал и внимание Рильке (см. выше « Пение женщин, обращенное к поэту », « Орфей. Эвридика. Гермес » в «Новых стихотворениях» и примечания к этим стихотворениям).
Этот сонет, как и весь цикл «Сонетов к Орфею», посвящен памяти умершей девочки Веры Оукамы Кнооп, дочери друзей Рильке.
Включена в роман Рильке «Записки Мальте Лауридса Бригге».
Обращена к шведскому поэту-анакреонтику Карлу Михаэлю Белльману (1740–1795), со стихами которого Рильке познакомила Инга Юнгханс. Белльман был одним из крупнейших поэтов Швеции. Его жизнерадостная лирика воспевает любовь и вино. Стихотворение примечательно сочетанием бурной жизнерадостности (не частой у Рильке) с острым ощущением трагизма и непрочности земного бытия.
Это позднее стихотворение примечательно своей музыкальностью, редким стихотворным размером (чередование пятистопных и шестистопных дактилей, интонационно близких к гексаметру) и богатыми аллитерациями, основанными преимущественно на сонорных звуках, которые переводчик стремился передать адекватно. Оно интересно еще и тем, что написано от лица женщины, как женская исповедь. Этот прием встречается и в других стихотворениях Рильке (см. « Пиет`a » из «Новых стихотворений». В русской поэзии тоже известны подобные стихотворения: напр., А. А. Блока «Петербургские сумерки снежные» и Б. Л. Пастернака «Магдалина»).