Чтение онлайн

Странно было бы предполагать, что на российско-украинской границе продвижение и развитие остановятся и замрут. Как же следует нам ко всему этому относиться? Можно долго говорить об особенностях российского исторического пути, но при всех условиях серьезная прививка европейских политических ценностей нам необходима. (Кстати, это прекрасно понимали русские цари классического имперского периода: от Екатерины Великой до Александра II.) Так, может, засунуть амбиции в карман и покорно учиться?

“Придите и научите нас”. Этот лишенный мелочного самолюбия призыв звучал в нашей истории неоднократно. Национальному характеру делают честь его открытость и широта, и лишь при своеобразном изводе патриотизма можно такого клича стыдиться. Есть и более элементарные черты, уже не специфически российские, а свойственные любому здоровому организму. Например: за сделанное добро нужно быть благодарным. Даже если отношения между сделавшим и принявшим его не сложились, не состоялись. Лишь полтора десятилетия назад Фонд Сороса помог тысячам ученых выжить, сохраниться в науке. На каждое параноидное размышление о цээрушных центрах, где анализируются указанные в грантах заголовки наших открытых, часто уже и опубликованных в западных журналах научных статей, — сколько набралось слов простой человеческой благодарности?

Переходя же к материям глобальным, нельзя не признать: отношения действительно не сложились. Опыт научения на сей раз полностью провалился. Итог оказался даже не по нулям: стороны вынесли из эксперимента окрепшие фобии, возросшие взаимные предубеждения и предрассудки.

Причин этому много. Чему, собственно, мы собирались учиться? И чему собирались нас научить? Под безлично-стертым ярлыком “демократия” мы и они имели в виду достаточно разные вещи. Россиянам была необходима свобода. Не будем рассуждать, что это такое: важнейшие понятия первичны, они даются не дефинициям, не разуму — а чувству. Достаточно посмотреть на фотографии того Августа, чтобы почувствовать, что означала тогда свобода для миллионов людей. Или вспомнить первые президентские выборы, в провинции они шли под еще почти не ослабевшим капээсэсовским прессом. Семьдесят лет люди в России были лишены свободы — открыто молиться, ездить по миру, выражать свои мнения, общаться, читать… Ну каково было доходчиво объяснять им прелести многопартийной системы, убеждать в неслыханных добродетелях процедурной демократии?

Люди рабской страны сказали, неотменяемо и твердо: нам нужна свобода. Но диалога с ними у обитателей развитого демократического мира получиться не могло. Даже очевидные вещи обычно отторгаются — если они противоречат привычкам и менталитету. Мне доводится подчас говорить на эти темы с людьми Запада — сочувствующими России, хорошо, по обычным меркам, знающими нашу страну. “Ну да, — вяло соглашаются они. — Ездить, читать, молиться… Но ведь все это у вас пятнадцать лет уже есть. Почему же вы не идете дальше?” И я без особого успеха пытаюсь разъяснить, что вот сами вы к нынешнему вашему положению — не будем уж спорить, условно примем его за идеал — шли не десятилетия, а долгие века…

А может быть, пропасть между нами и гораздо глубже. Сходясь в признании несомненной христианской ценности — свободы, — сколь далеко мы расходимся в требуемых методах реализации ее? Сколько раз говорено значительными умами: Россия — не партийная, не политическая страна. С этим не обязательно бездумно соглашаться. Но и бездумно отбрасывать такие соображения не лучше: писано все это не попусту, не с потолка.

Однако оставим рассуждения в стороне, посмотрим на дело проще. Хочет ли, не хочет Америка миру демократического добра — в любом случае надо ведь еще и уметь. “Продвижением и развитием демократии” Штаты активно занимаются более полувека. Каков же итог?

“Нулевой”, — отвечает стоящий на почве фактов апологет благодетельной гегемонии, наш автор. Обычно приводят два положительных примера — Германию и Японию после Второй мировой войны: под американской оккупацией они и сохранили самобытность, индивидуальное лицо и стали ведущими промышленными державами мира. Убедительно? Вовсе нет, возражает Фукуяма. “Данные примеры только вводили нас в заблуждение. Германия и Япония после 1945 г. стали образцовыми демократическими государствами, но они изначально были высокоразвитыми странами, там имелся крепкий каркас государственности, который по большей части не был разрушен в ходе войны”.

Но дело не только в этом. В Германии оккупационные власти поддержали Людвига Эрхарда, будущего творца немецкого экономического чуда, помогли созданию социального рыночного хозяйства — модели, весьма далекой от американского либерального капитализма, зато учитывающей немецкий характер и менталитет. Важнейшим, напоминает Фукуяма, решением Дугласа Макартура, командующего оккупационными войсками в Японии, стало сохранение Императора — генерал не попусту жил в Восточной Азии с 1930-х годов. Так американцы умели тогда учитывать специфику “исправляемых” ими стран.

Итак, немецкий и японский опыт сегодня во всех отношениях не показателен. Более характерны другие образцы. Фукуяма напоминает об американском опыте правления Филиппинами, о многочисленных интервенциях в страны Карибского бассейна и Южной Америки. “Соединенные Штаты владели Филиппинами на протяжении почти пятидесяти лет, и тем не менее успехи демократии там были сомнительными вплоть до 1986 г. (В 1986 году был свергнут проамериканский режим Ф. Маркоса. — В. С. ) Филиппины остаются одной из наименее благополучных — с точки зрения экономического развития — стран АСЕАН (Ассоциации государств Юго-Восточной Азии). США осуществляли вторжения на Кубу, в Никарагуа, Доминиканскую Республику и Гаити, и ни в одной из этих стран американцам не удалось создать прочные демократические институты”.

В России “продвижения по-американски” тоже не получилось, и все приводит к мысли, что получиться не могло. И из осознания предопределенности неудачи родилось взаимное недоверие, неприязнь. Против нас стали строить различные “валы”. Оборонительные? Наступательные? Против нас — или против других, но все-таки рядом с нами? Нередки ситуации, когда и сами строители не в состоянии внятно на эти вопросы ответить.

В этих условиях и родилась теория “суверенной демократии”. “Россия не просто признаёт такие ценности, как свобода, права человека, частная собственность, выборность и подотчетность народу органов власти, но и считает их неотъемлемо присущими российскому многонациональному народу. Однако <…> Россия отказывается уступать даже часть своего национального суверенитета в обмен на экономические и технологические преференции или же в ответ на обещание принять Россию в полумифический „клуб подлинных демократий””. Что ж, в сложившихся условиях такой вариант развития кажется оптимальным. Вернее, казался несколько лет назад. Президент делал тогда в сторону Запада широкие, удивлявшие и мир, и страну жесты: можем и без вас, но лучше — вместе! В идеале, на бумаге многие концепции смотрятся привлекательно (хоть тот же неоконсерватизм, к примеру). Почему же за считанные годы “суверенная демократия” скатилась в банальный шовинизм, в помесь советчины с замоскворецким самодовольством? Несколько лет назад общественность была слегка шокирована путинским “мочить” в адрес оголтелых бандитов. Сегодня президент — и чувствующий настроения аудитории, и умело формирующий их — рассуждает про лезущие в чужие дела “сопливые носы” наших “партнеров”. И это уже не вызывает эмоций. Даже положительных: это просто воспринимается как естественная для главы нашего государства норма речи.

Мы вышли уже, однако, за пределы размышлений о политике и о власти. Вернемся к фукуямовской критике неоконсерватизма. Критика эта вызывает недоумение: она столь же экспрессивна, сколь бессодержательна. Да, доктрина благодетельной гегемонии, как же иначе; но “жесткая” сила, в отличие от “мягкой”, хороша не всегда. Да, ООН бессмысленна и неэффективна, как же с ней считаться; но нужно создавать новые, эффективные организации. Да, США имеют право на превентивные войны, какие могут быть в этом сомнения; но нужно здраво просчитывать риски в них. Попросту говоря, хорошо бы администрации быть поумней. Но, во-первых, это кому уж как Господь дал, а во-вторых — нельзя же на подобных аргументах строить критическую стратегию! Фукуяма хочет, очень хочет оторваться, откреститься от неоконсерватизма. Но… как? Все это напоминает, в духе приводимых Фукуямой же ассоциаций, споры с товарищем Сталиным старых большевиков. Кёстлеровский Бухарин-Рубашов проиграл не потому, что попал в застенок: просто прав был, в их общей системе ценностей и идеалов, Сталин, а не он.

Лишь в одном пункте критика Фукуямы действительно становится принципиальной. Но когда знакомишься с нею, недоумение продолжает расти. Речь идет об исламе; здесь автор выстраивает-таки целостную систему нападения на неоконсерватизм.

“Мы противостоим не исламу как религии или его приверженцам вообще; наш враг — радикальная идеология, привлекающая незначительное число мусульман. В этой идеологии мы находим многое не только от ислама, но и от западных идеологий. <…> У нас есть серьезные основания согласиться с французскими экспертами по исламу Жилем Кепелем и Оливье Руа в том, что джихадизм как политическое движение потерпел, в сущности, крах”.