О вере, неверии и сомнении
Шрифт:
И это и в догматике, и в философии, и в Священном Писании… В сущности, мы были больше католическими семинаристами, фомистами (Фома Аквинский) [22] , чем православными, духовно-мистически воспитанными в живом опыте школярами… Это была великая ошибка всего духа нашей школы: рационализм — не в смысле философском, а практически учебном. Нас воспитали в идолопоклонстве уму, — чем страдало и все наше интеллигентное общество XIX в., особенно же с 60-х годов. И этот яд разлагал веру, унижал ее, как якобы темную область "чувства", а не разума. И постепенно рационализм переходил у иных в прямое неверие, безбожие.
22
Фома Аквинский (1225 или 1226–1274) — богослов и философ Католической Церкви, монах-доминиканец. Западной Церковью канонизирован — Сост.
К счастью, в наших отроческих и юношеских годах в семинарии эта схоластичность (умовое направление), рассудочность не отложили большого следа, потому что мы не очень углублялись в этот рациональный дух — смотрели на него просто как на учебу, на обучение мастерству; а жизнь наших душ шла параллельно, как не смешивается масло с водою.
Поэтому в сердцах мы были лучше, чем в знаниях: там мы веровали просто, "как и все", и жили по возможности по этой вере. Однако в голове нашей масло, т. е. превосходство и исключительная ценность ума, плавало наверху, над водою жизни и веры. И жизнь — как и всегда — оказалась сильнее теории и выводов так называемого разума. У души есть свой, более глубокий разум, истинный разум, интуиция (внутреннее восприятие истины). И именно он, этот внутренний разум, а не внешний формальный рассудок спасал нас. И именно этим объясняется, что я и другие сохранили веру, — хотя волны искушений накатывались на нее уже отовсюду: душа отскакивала инстинктивно.
3. Помогал охранять эту драгоценность и обряд внешний: почему я и писал о нем маленькие наброски выше… Это касается всех нас, верующих, — а не только меня.
4. Но сила духа, горение жизни падайте везде — незаметно, но неудержимо. Не было интереса. Нельзя было назвать религию "жизнью". Это было больше "знание", т. е. запас памяти, бесплодных доводов; склад "холодных замет ума", — как говорил Пушкин. И вообще, все уже падало в России, все ценности. Не устояла и Церковь со своими школами.
Духовного опыта было мало.
Итак, я ехал в академию с "простою" верой, но еще и с поклонением уму… Постепенно это скоро стало применяться… Но я могу считать, что до академии мною был пережит первый период веры, так называемой веры "простой", "детской", веры по доверию, по преданию.
Таков обычно путь каждого интеллигентного человека в его молодости. На смену ему придет другой.
Насколько мы, студенты, мало интересовались подлинной религиозной жизнью, видно хотя бы из одного факта. Прошло 3 месяца. Мы успели обходить все музеи, театры, Публичную библиотеку (и то очень немногие — эту); прослушали профессоров и откинули их (ходило лишь по 2–3 официальных дежурных)… Наслушались всяких хоров. И не удосужились видеть славного, знаменитого на всю Русь, чтимого и за границей, великого молитвенника, чудотворца — о. Иоанна Кронштадтского [23] .
23
Св. праведный Иоанн Кронштадтский († 1908) — великий молитвенник земли Русской, обладавший даром чудотворения и прозорливости, проповедник и духовный писатель. Причислен к лику святых Русской Православной Церкви в 1989 году. Со св. Иоанном Кронштадтским владыка Вениамин (тогда молодой иеромонах) встречался и сослужил ему во время Божественной литургии. Память великого праведника владыка чтил всю свою жизнь и часто обращался к его наследию — Сост.
Разве это не плачевно?! Разве это не знамение хладности духа? Ну, хотя бы из любопытства — даже и этого не оказалось. И огромное большинство, за исключением, может быть, 5 или 10 процентов, так за 4 года обучения и не пожелали видеть его! И даже начальство и профессора никогда ни одним словом не обмолвились о нем… А нужно было его звать, умолять посетить нас… Ведь посещал же его народ ежедневно тысячами, стекавшимися из всей Руси великой в Кронштадт… Мы же, будущие пастыри, не интересовались. Стыд и позор! И в числе 2–3 человек мы, уже в ноябре, и то больше из любознательности, отправились в Кронштадт и видели этого духовного гиганта… Что это значит?
Церковь — высшие интеллигентные слои ее — не жили жизнью духа, а умствовали. Ну, а о. Иоанн… какой же, мол, ученый?.. Он — не от науки; не интересен…
Но и наукой-то мы тоже не интересовались. Ничем особенно не интересовались: жизнь духовная глохла.
Вдумаешься — и жутко становится… А еще многие думают, что до революции все было будто бы прекрасно… Нет и нет! Столбы уже подгнили. Крыша еще держалась, а фундамент зашатался. И никакие подпорки не могли исправить нашего дома.
Один мой знакомый, потом занимавший очень высокий политический пост, М., говорил еще в 1910-х годах в СПб: "Если с Россией не случится какая-либо катастрофа, то все погибло…" И другой политик — писатель, б. революционер, Т. [24] , тоже записал в дневнике своем следующие слова о Церкви (1907 года): "Не отрадно и все касающееся России, и еще важнее Церкви. Поражены пастыри, обезумели овцы; и не видать, не чуется нигде Божия посланника на спасение наше… Если не будет бурного кризиса, революции — то будет медленное (курсив его) гниение. Не вижу данных на "мирное обновление". Есть, может быть, шансы на усталость и разочарование всех и во всем. Отовсюду может возникнуть мирное прозябание и гниение… Но ведь это еще хуже, чем революция" (Красный архив, т. 61, с. 85).
24
Тихомиров Лев Александрович (1850–1923) — публицист, редактор газеты "Московские ведомости", сотрудничал в "Новом мире" и "Русском обозрении" В молодости — революционер-террорист, член партии "Земля и воля". Жил в эмиграции с 1883 по 1889 год. Пересмотрел свои убеждения в результате внутреннего переворота и вернулся в Россию — Сост.
"Господь нас покинул на произвол адским силам. Мы внутренне пали" (94)… Уже (!) "и о душе пора подумать".
А то все прежде было не до этого… Другое всем представлялось важным: политика, материальное устройство, удовлетворение чувственных запросов, ну еще, может быть, науки, искусство… Это все называлось и было действительной жизнью…
А религия? Ну, разве же это "жизнь"? Даже неловко говорить "жизнь"… Ну, в лучшем случае сумма холодных догматов, ярлык верующего… Если и будет нам религия — жизнью, — то лишь "там", на "небе"… А теперь? — теперь мы жили и живем всем, только не верою… "Еще не стары: еще не пора и о душе подумать". А жизнь один же раз дается… Пользуйся же жизнью, всяк живущий. А другим и она уже прискучила. Духовенство же не могло влить в охладевающее тело огня живого; ибо и сами мы прохладно жили, не горели.
И в самом деле: ну зачем для меня нужна Пресвятая Троица? Есть ли у меня к Ней какое-либо живое отношение — или осталась лишь "признающая" вера? Зачем мне нужен Христос, воплотившийся Сын Божий? Есть у меня непосредственная живая связь с Ним?.. Что такое благодать? Знаю ли я ее? Я слышал о ней; я "верю", что она где-то есть; но не для меня… А я? — о, я, мы "сами" все "можем", сами строим и свою личную жизнь, и общую, человеческую…
Я много раз задумывался именно над вопросом о благодати. Я в школах научен был знать об этом, что-де все доброе дается от благодати, от Св. Духа. Но откровенно здесь сознаюсь, что в глубине души не только не чувствовал этого, но даже, признаться, и не очень-то соглашался. Наоборот, как и все кругом, думал: человек сам все может.
В такой вере в "человека" построено было даже обучение наше — психологии, нравственному богословию… Все совершается естественными усилиями нашего ума и воли. Не только в психологических учебниках, но и в жизни не было места для вмешательства иной силы, благодатной…
Расстраивается жизнь государства? Ну, что же? Вот соберемся, раскинем умом, изобретем новые политические формы, и… поправим. Падает вера? Учебный комитет "предпишет" и укажет — и… поправится дело.
Патриотизм выдыхается? — Ну… "как-нибудь" и тут "обойдется".
Нравственность пала? Вот заведем общее образование: "наука спасет мир", — сказал один ректор университета при открытии его. (А в это время нас, научников, уже выжимали со всей России большевики… И поделом!)
Так все и катилось вниз… Неуклонно. "Человек! — Это звучит гордо", — кто-то говорит у Горького, этого пророка момента. Один архиерей [25] (еще ныне, в 1939-м, живущий в ссылке) говорил мне, в Москве, когда мы с ним ехали проповедовать в один из замоскворецких храмов:
25
Возможно, речь идет о митрополите Кирилле (Смирнове) (1863–1941 или 1944). С ним владыка Вениамин довольно тесно общался во время работы Поместного Собора 1917–1918 гг. В жизни митрополита Кирилла были и законоучительство в Елизавет-польской гимназии (1881), и труды в духовной миссии в Урмии (1902–1906). С 1910 года владыка Кирилл занимал Тамбовскую кафедру, в 1914 году участвовал в торжествах прославления св. Питирима Тамбовского († 1698), на которых присутствовал и архимандрит Вениамин (Федченков), тогда ректор Духовной Семинарии — Сост.
— Только теперь я понял, почему мне нужен Христос Господь лично! — а он был прежде не только законоучителем, но и миссионером… И ему в то время было не менее 52–54 лет.
Разве же это не знамение оскудения духа? А вот о. Иоанна Кронштадтского мы не жаждали видеть… Предполагаю, что и этот архиерей едва ли горел прежде желанием видеть великого Светильника веры…
Не юродивые ли мы девы?! Не "светильники" ли без елея?! И правду пишет тот же политик Т.: "Все земное разбито. Теперь можно жить только "небесным"… "Только"… Пишу это слово, эту фразу, и уже она показывает, как мало я готовился к небесному, как мало места занимает оно в сердце! Значит, небесное-то я оценил собственно неожиданно, поскольку оно окрашивало (прежде) земные формы и земное содержание жизни. Как "юродивая дева" не запас масла; и нечем зажигать светильника при звуках: "Се Жених грядет"… Все масло пожег на царей да на народ; а теперь ни царей, ни народа нет; один Жених грядет; а в светильнике пустота" (87 с.). "Вся моя публицистика разлетелась… Большие и малые труды — просто комичны по судьбе, — начиная с рабочего дела, проходя через монархию, и кончая Церковью" (91 с.).