Чтение онлайн

— Ну, это смотря по обстоятельствам.

Блэк махнул рукой.

— Не сегодня. Купер, по всей вероятности, проделал блестящие операции. Но все равно будет недоволен, потому что Париж не бомбили, — этот торговец смертью заработал бы тогда гораздо больше. После каждой большой битвы он покупает маленькую картину. Приблизительно за двести с чем-то тысяч убитых — средненького Дега в качестве премии себе как защитнику демократии. Совесть человечества тоже на его стороне. Вы не находите?

Я кивнул.

— Вы сейчас, должно быть, очень странно себя ощущаете, — продолжал Блэк. — Счастливы и удручены одновременно, верно? Счастливы, потому что Париж снова свободен. Удручены, потому что его сдала ваша страна.

Я покачал головой.

— Ни то ни другое, — сказал я.

Блэк испытующе глянул на меня:

— Хорошо, оставим это. Выпьем-ка лучше коньяку.

Он достал из ящика комода бутылку. Я взглянул на этикетку:

— Разве этот коньяк не для особо важных клиентов вроде Купера?

— Теперь уже нет, — объяснил Блэк. — С тех пор как Париж освобожден, нет. Будем пить сами. Для Купера у нас есть «Реми Марте». А мы будем пить другой, лет на сорок постарше. Он налил. — Скоро опять будем получать из Франции настоящий хороший коньяк. Если, конечно, немцы не успели его предварительно конфисковать. Как вы думаете, французы кое-что сумели припрятать?

— Думаю, да, — сказал я. — Немцы не слишком разбираются в коньяке.

— А в чем тогда они вообще разбираются?

— В войне. В работе. И в послушании.

— И на этом основании трубят о себе как о высшей расе господ?

— Да, — ответил я. — Потому что таковыми не являются. Чтобы стать господствующей расой, одной только тяги к тирании мало. Тирания еще не означает авторитет.

Коньяк был мягок, как бархат. Его благоухание вскоре разлилось по всей комнате.

— По случаю такого торжественного дня я запрошу с Купера на пять тысяч больше, — заявил Блэк. — Кончилось время пресмыкательства! Париж снова свободен! Еще немного — и мы опять будем делать там закупки. А я там знаю парочку Моне, да и нескольких Сезаннов… — Глаза его заблестели. — Это будет очень недорого. Цены в Европе вообще гораздо ниже здешних. Надо только первым поспеть. И лучше всего просто прихватить с собой чемоданчик с долларами. Наличные куда более вожделенная вещь, чем какой-то там чек; да и расслабляют быстрее. Особенно французов. Как вы насчет второй рюмки?

— С удовольствием, — сказал я. — Думаю, придется еще некоторое время подождать, прежде чем можно будет отправиться во Францию.

— Этого никто не знает. Но крах может наступить в любую минуту.

Реджинальд Блэк продал второго Дега без всякого фейерверка, вроде того что мы устроили в прошлый раз. И без обещанной наценки пять тысяч долларов за освобождение Парижа. Купер с легкостью разбил его, заявив, что через приятелей уже завязал контакты с французскими антикварами. Вероятно, это был блеф, но Блэк не то чтобы на него купился — скорее продал просто потому, что надеялся вскоре получить из Парижа пополнение. К тому же он полагал, что на некоторое время цены, возможно, слегка упадут.

— Есть еще все-таки Бог на свете! — сказал Александр Сильвер, когда я под вечер проходил мимо его магазина. — И можно снова в него верить. Париж свободен! Похоже, варварам не удастся подмять под себя весь мир. По случаю такого торжественного дня мы закрываемся на два часа раньше и идем ужинать в «Вуазан». Пойдемте с нами, господин Зоммер! Как вы себя сейчас чувствуете? Как немец, наверное, плоховато, да? Зато как еврей — свободным человеком, верно?

— Как гражданин мира еще свободней. — Я чуть было не забыл, что я еврей по паспорту.

— Тогда пойдемте ужинать. Мой брат тоже будет. И даже шиксу свою приведет.

— Что?

— Он мне клятвенно пообещал, что на ней не женится! Слово чести! Разумеется, это в корне меняет дело. Не то чтобы в лучшую, но в более светскую сторону.

— И вы ему верите?

Александр Сильвер на секунду опешил:

— Вы хотите сказать, что, когда дело касается чувств, ничему верить нельзя? Наверное, вы правы. Однако опасность лучше не упускать из виду. Тогда легче держать ее под контролем. Верно?

— Верно, — подтвердил я.

— Так вы пойдете? На закуску возьмем паштет из гусиной печенки.

— Не искушайте меня понапрасну. Я сегодня не могу.

Сильвер посмотрел на меня с удивлением:

— Вы что, тоже влюбились, как Арнольд?

Я покачал головой:

— Просто у меня сегодня встреча.

— Уж не с господином Реджинальдом Блэком?

Я рассмеялся:

— Да нет же, господин Александр.

— Тогда хорошо. Между этими двумя полюсами — между бизнесом и любовью — вы в относительной безопасности.

Чем ближе к вечеру, тем сильнее я чувствовал в себе какую-то нежную преграду. Я старался как можно меньше думать о Марии Фиоле и заметил, что это мне удается легко, словно подсознательно хотел вытеснить ее из своей жизни. Около гостиницы меня подозвал к себе весьма возбужденный зеленщик из Каннобио.

— Господин Зоммер! Великолепная возможность! — Он держал в руках несколько лилий. — Белые лилии! Почти задаром! Вы только взгляните!

Я покачал головой:

— Это цветы для покойников, Эмилио.

— Только не летом! Только в ноябре! В День поминовения усопших! Весной это пасхальные цветы. А летом — знак чистоты и целомудрия. Они очень дешевые!

Должно быть, Эмилио получил очередную крупную партию из какого-нибудь похоронного бюро. У него имелись еще белые хризантемы и несколько белых орхидей. Он протянул мне одну из них, действительно очень красивую.

— С этим вы произведете неизгладимое впечатление как кавалер и донжуан. Кто еще в наши дни дарит орхидеи? Вы только взгляните! Они же как спящие белые бабочки!

Я ошарашенно глянул на него.

— Белизна, какая бывает только в сумерках у гардений, — продолжал Эмилио.

— Хватит, Эмилио, — сказал я. — Иначе я уступлю.

Эмилио был сегодня в ударе.

— Часто уступать не стоит! — воскликнул он, добавляя вторую орхидею к первой. — В этом наша сила! Смотрите, какая красота, особенно для прекрасной дамы, с которой вы иногда гуляете. Ей очень пойдут орхидеи!

— Ее сейчас нет в Нью-Йорке.

— Какая жалость! А кроме нее? Разве у вас нет замены? Вы должны праздновать, ведь Париж взят!