Чтение онлайн

Я так думаю, вся эта каша заварилась, чтобы Дудаева выманить из берлоги и втянуть в войну. Так сказать, одним махом покончить со всей этой националистической смутой.

Это была мысль Иванченко. Но Чихория с ней согласился и усвоил.

– Что-то я сомневаюсь, – приваливается плечом к неоштукатуренной стене врач. – Кому сейчас серьезная война нужна? И так в стране бардак. А потом, разве можно здесь что-нибудь разобрать, в этом многонациональном хаосе? Как считаешь?

Георгий молчит, щупая языком разрушенный зуб.

– Знаешь легенду о вавилонской башне? – спрашивает Джаканов. – Задумали люди когда-то построить башню, чтоб до небес была и до Бога доставала. Высокую построили. Но Бог рассердился, что с ним люди хотят уравняться, и смешал их языки. Тогда строители перестали понимать друг друга, перессорились, начались междоусобицы. В общем, башня рухнула и передавила многих строителей.

– Это ты на социализм намекаешь и «мудрую ленинскую национальную политику»? – поднимает побитое лицо Георгий.

– Ни на что я не намекаю. Просто говорю, что этот Кавказ – как развалившаяся вавилонская башня. Все тут намешано – и народы, и языки, и вера, и экономические интересы. Никто тут не разберется так, чтоб все остались довольны. Только сила способна держать всех в узде. А силы у России пока нет. Или уже нет. В свое время еще можно было что-то сделать, но момент упустили. Как считаешь?

– И теперь нас будут бить по морде, – иронично поддерживает его тон Георгий. – Как вот меня, а мы будем кровавыми соплями утираться.

– Да я же тебе поэтому и говорил еще вчера, что такие выпады надо душить в зародыше. Не грех вначале двух-трех расстрелять, чтобы потом две-три тысячи не умирали от национальной резни. Как считаешь?

– Ну вот тебе и карты в руки! – Чихория щупает свой грузинский нос. – Сейчас постреляешь и предотвратишь большую кавказскую войну.

– Надо будет – постреляю, – огрызается капитан и поправляет сумку с красным крестом.

– Ну, а я пойду огневые позиции проверю и людей проинструктирую, пока ты будешь к стрельбе готовиться, – и показывает капитану спину с болтающимся на ней автоматом.

В углу солдат копошится возле радиостанции. Джаканов снимает с плеча сумку и ковыряется в ней, ничего не видя перед собой и не зная, что делать. Начинается дождь. Противный осенний дождь.

– Товарищ старший лейтенант, промокнем же насквозь здесь, на крыше, – ноет плечистый сержант. – Может, мы спустимся на второй этаж, пересидим? А чуть что – мы, как штык, наверху.

– Ладно, – поеживается от холода Чихория и, еще раз оглянув местность, спускается вниз вместе с солдатами.

– Ну-ка выйди на связь с «Сосной»! – говорит радисту. – Я начальству доложу, что мы к отражению «супостата» готовы.

Джаканов вздрагивает от слов Чихории и поворачивает степное свое лицо к оконному проему, где вуаль дождя затемняет мир.

Солдаты садятся у стен на корточки.

Сырая осенняя ночь наваливается на подстанцию и съедает паутинку проводов над пустырем.

– Курить только на втором этаже, где-нибудь в закутке! – инструктирует Чихория солдат. – На крыше и в окнах – чтоб ни одного огонька! А то нас тут в момент вычислят!

Все пялятся на влажный мрак и изредка переговариваются шепотом. Долго ничего не происходит, и тревога в душах убаюкивается. Далеко за пустырем дырявят темноту огоньки фар, доносится урчание двигателя, и снова тишина и ночная темень.

– И что, мы тут трое суток сидеть будем? Как считаешь? – не выдерживает скуки медик.

– Сколько надо, столько и будем сидеть, – вздыхает Чихория, прислушиваясь к вспыхнувшей где-то далеко перестрелке.

Он смотрит на светящиеся стрелки своих командирских часов, меняет караул. Из старого здания подстанции приходит Рамазанов с напарником, а двое солдат – автоматчик со второго этажа и Козлов с крыши – уходят в каптерку погреться и поспать.

– А мы с тобой спать вообще, что ли, не будем? – интересуется капитан.

– Я буду дежурить, сколько смогу. А ты иди отдыхай, – говорит, зевая и поеживаясь, Чихория. – Когда станет невмоготу, я тебя разбужу. Сменишь меня. Кто-то из офицеров постоянно должен быть здесь.

Ветер шумит в мокром кустарнике. Слышны осторожные шаги медика на темной лестнице. И совсем пока не слышен полет пули из снайперской винтовки. Хлопок выстрела ударяет в уши уже после того, как свинцовый плевок попадает чуть ниже сигареты, закуренной водителем на крыше в нарушение приказа Чихории.

– Товарищ старший лейтенант! – орет растерянный сержант. – Савчука в шею ранило!

Георгий бежит на крышу и подползает к солдату. Водитель сучит ногами, в его горле булькает кровь, в окостеневших губах продолжает дымить сигарета.

– Я же вам говорил – не курить, придурки! – зло шепчет Георгий. – Смотрите в оба, откуда бьет, гасите его, суку!

Он тащит раненого вниз, на второй этаж, как мешок с картошкой.

– Капитан, где ты? Помоги! – зовет Чихория, надрываясь от тяжести и спотыкаясь в темноте.

Водитель хрипит. Георгий укладывает его возле стены, выглядывает в окно и снова зовет:

– Джаканов, где ты?

Над головой Чихории пролетает пуля и чмокается с бетонной стеной.

– Ух, блин! – удивляется Георгий и приседает. – Огонь! Что вы все, попримерзали?!

Солдаты клацают оружейными предохранителями и затворами и, не глядя, выпускают по пустырю сумасшедшую свинцовую свору.

– Прекратить! – орет после долгого грохота Чихория, испугавшись перерасхода патронов, и осторожно выглядывает в окно.

Ни зги не видать. Он выставляет свой автомат с ночным прицелом и всматривается через окуляр в зеленую светящуюся муть.

– Стреляют только те, у кого ночные прицелы! – командует Георгий.

Под стеной клокочет горлом водитель.

– Джаканов, блядь! – орет Чихория и, не дождавшись ответа, командует: – Рамазанов, найди капитана и приведи сюда!

Рамазанов отрывается от стены и направляется к лестнице. Две пули – от короткой автоматной очереди и снайперской винтовки – хлопаются в его сырую ватную куртку. Солдат с грохотом падает и царапает судорожными руками цементный пол. На крыше сержант включает свой пулемет, заглушая стон Рамазанова и мат Чихории.

Георгий ползет к солдату и ощупывает его ватник. Ладонь вляпывается в кровавое болото.

– Живой, земляк? Живой? – шепчет взводный.

– Больно, – скрежещет зубами Рамазанов.