Чтение онлайн

Снова наступил день. Серый, дождливый, скучный. Серёжка, навалившись на подоконник, с завистью смотрел на блестящую крышу музея.

Валька выглянул наружу, поднял глаза и заметил Серёжу.

— Нашёл? — крикнул он насмешливо.

Серёжка печально покачал головой.

— Эх ты, Мамонт! — презрительно сказал Валька и скрылся.

И тут Серёжка придумал последний и единственный выход из своего отчаянного положения…

Придерживая одной рукой щёку, Серёжка смело распахнул дверь музея.

— Вот, — с трудом произнёс он сквозь сжатые губы и, протянув правую руку, разжал пальцы.

На влажной ладони лежал маленький щербатый молочный зуб с коротенькими корешками-присосками, ещё розовыми от крови.

Валька-директор часто заморгал рыжими ресницами и мягко положил руку на плечо Серёжки.

— Дурачок ты… — произнёс он странным виноватым голосом.

Толя конфузливо молчал. Миша Кругликов тоже потупился.

— Он давно шатался, — бодрясь, успокоил музейных работников Серёжка и оттянул пальцем губу. — И этот как на ниточке.

Старший лейтенант-инженер Мамонтов окончил курсы и получил назначение в Заполярье. Бабушка, ещё слабая после болезни, заволновалась:

— Ребёнок там пропадёт!

Как можно «пропасть» в Заполярье? Толя рассказывал, что древние слоны — мамонты обитали на Севере миллионы лет назад, а их и сейчас выкапывают из мёрзлой земли, как из холодильника вынимают.

— Там вечная ночь!

Конечно, спать миллион лет подряд никому не интересно. Но в Заполярье бывает и вечный день. Полгода гуляй, полгода отсыпайся. Чем не жизнь?

— Там никакой цивилизации! Даже трамваев нет!

Оленья упряжка в сто раз лучше автобуса. И уж не сравнить допотопный трамвай с нартами! Толя сказал, что в Заполярье собаки полностью заменяют такси, легковые и грузовые.

— Если не доверяете мне, — поджав губы, настаивала бабушка, — отправьте ребёнка на юг.

Бабушка имела в виду Севастополь, где жили папины родные: другая Серёжкина бабушка и живой дедушка, Николай Петрович.

— Детям положено быть с родителями, — твёрдо отстаивал Серёжку отец. Вообще-то он тоже заметно переживал. И ему, наверное, не терпелось скорее попасть в край вечной мерзлоты.

Мама металась по магазинам, покупала тёплые вещи. Багаж получался солидным: три чемодана, узел с меховой одеждой и корзина с луком и чесноком.

— Напрасно всё это, — пытался отговорить бабушку отец, — есть там и лук, и чеснок, и фрукты.

— Там ничего нет. Одна цинга, — стояла на своём бабушка.

Пришлось уступить ей.

Серёжка помогал упаковываться изо всех сил. Подавал игрушки, сгребал в кучу бумагу от свёртков, ложился на чемодан, когда нужно было защёлкнуть замки.

Бабушка всё вздыхала и промокала глаза платочком.

Как только отец не успокаивал её!

— Да не терзайте вы себя!

Отец обращался к бабушке на «вы», как к генералу.

— Ненадолго ведь. Год, два, три — и переведёмся в другое место. И вас тогда заберём. Давно ведь предлагаем!

Бабушка хваталась одной рукой за сердце и так смотрела на Серёжкиного отца, словно он ненормальный.

— Я? Из Ленинграда?! Я всю блокаду тут была! Три войны пережила! Замуж тут вышла! Леночку вырастила. Мужа схоронила… — Голос бабушки дрогнул и сломался. — Тут я и помру.

Странные люди штатские бабушки! Ни за что из своего города не едут. Умрут, а с места не сдвинутся.

Самолёт был какой-то маленький, с красным хвостом, игрушечный по сравнению с Ту-104. Внутри тесно, полно ящиков, мешков, автомобильных покрышек. Пассажирский отсек всего на три ряда кресел. И те не все заняты.

Серёжка пересаживался с места на место. Но и слева и справа ничего не видно, кроме зелёных крыльев и огнедышащих моторов. У них вокруг шеи открытые щели, как жабры у рыб.

Никто не разносил лимонад в пузатых рюмках, не угощал кислыми конфетками. Пассажиры сами потчевали друг друга.

Кроме семьи Мамонтовых и мужчины в фетровых бурках, на Север летели бывалые полярники. Все быстро перезнакомились. Некоторые и прежде встречались. Теперь они вспоминали общих друзей.

— А где сейчас Шакиров?

— На Диксоне.

— Давно из «Счастливой»?

— Два месяца. На Кавказе отдыхал.

— Ничего?

— Скучно, — пожаловался загорелый бородач. — Никакой романтики! Тенты, лежаки, таблички на все случаи жизни: «не курить», «не сорить», «не входить». Пляжи на удельные княжества разгорожены.

Мужчина в фетровых бурках снисходительно заметил:

— Таков порядок. У каждого дома отдыха собственная территория.

— Собственная! Мы к таким вещам непривычны. У нас в Арктике всё моё, всё наше. Верно я говорю?

Земляки-полярники горячо поддержали бородача:

— Верно!

На чемоданах, приспособленных под столы, подпрыгивали стаканы и чашки; в развёрнутых пакетах лежала всевозможная снедь; топорщились зазубренными крышками раскрытые консервные банки.

Время от времени из кабины пилотов выходили лётчики. Они охотно подсаживались, вступали в общий разговор.

В самолёте было шумно, как на вокзале.

О Серёжке забыли, и он обследовал самолёт. В самом хвосте лежали громадные кубические тюки, туго перетянутые крест-накрест проволокой. Тюки пахли лугом.

Серёжке удалось отковырнуть и выдернуть несколько травинок. Он принёс их маме.

— Откуда это? — удивилась она.

Травинки пошли по рукам.

Бронзоволицый лётчик потрепал Серёжку по щеке:

— Шустрёнок! Раскопал!

Мужчина в фетровых бурках, близоруко рассматривавший травинки, поднял голову.

— Как это раскопал? Где? — Он удивлённо посмотрел на лётчика. — Вы что, сено во льды везёте?

И мужчина отрывисто засмеялся.

Бородач подмигнул незаметно лётчику и спросил будничным голосом: