Чтение онлайн

Конечно, в наши дни их бы выдали шерифу, и дело с концом. Но при богине в деревнях шерифов не держали, люди обычно сами судили преступников. Так вышло и в тот раз: собрались перед домом старосты, поговорили, раскинули умом. Подумали – и не стали ничего делать. Все-таки главным было то, что рыба вернулась. Рыба означала жизнь, поэтому все остальное значило очень мало. Тем более что Лиз была сиротой, и после неё не осталось ни братьев, ни родителей. Никто не требовал отомстить за слабоумную. Кроме того, она сама теперь за себя мстила: до конца осени из оставшихся шестерых рыбаков не дожил никто. Пятерых нашли так же, как и Гриднера, безголовыми и с отгрызенным хозяйством, а шестой от страха повесился сам. Пожалуй, он поступил разумно, выбрав легкую смерть.

Однако люди ошиблись, думая, что Лиз будет мстить только своим обидчикам. На реке начали пропадать рыбаки. Поначалу не часто, раз в полгода или того реже, и было похоже, что люди просто тонули. Вышел на рыбалку в одиночку, зазевался или просто выпил лишнего – и вот уже лодку прибивает к берегу без хозяина, а самого хозяина ищут-ищут, да так и не могут найти. Что ж, бывает, течение все-таки сильное. Но с годами русалка стала забывать об осторожности. То в иле находили обглоданную руку (неужели щуки постарались?), то на берегу валялась окровавленная одежда (разбойники, что ли, зарезали, а потом кинули в воду?), да и сами пропажи людей случались все чаще и чаще. Мужики перестали выходить на реку по одному, промышляли все вместе, одной командой. Тогда Лиз начала выслеживать одиноких припозднившихся путников, шедших вдоль реки. Не найдя себе человеческой жертвы, резала овец и коз. Не может быть, чтобы для пропитания ей не хватало рыбы, которой река кишела, так что убийства русалка совершала не из-за голода. Как бы то ни было, в один прекрасный день Лиз пробралась в деревню, подкралась к игравшим детям, схватила зазевавшегося мальчишку и, держа его в охапке, побежала обратно к реке, чтобы без помех сожрать добычу под водой. Навстречу ей совершенно случайно попался отец мальчика, который возвращался в деревню с охоты и нес за плечом заряженное ружье. Он выстрелил дуплетом и снес русалке пол-головы. Мальчик остался невредим, если не считать нескольких дробин, которые застряли у него в курточке.

На следующий день рыбы снова не стало. Река опустела, словно за ночь кто-то увел из неё всех окуней, щук, сомов, угрей и сазанов. Люди собрались на совет. Много было споров и пересудов, много крику и ругани, но пришлось все же сойтись в одном: река требовала новой жертвы. «Кинем жребий, – выкрикнул кто-то, – жребий надо кинуть девкам!» Никто не решился возразить: как-то само собой все согласились, что, раз первой данью реке была девушка, и река приняла её благосклонно, то и вторую жертву следовало найти женского пола. Рыбака, который крикнул про жребий, звали Эрл Гриднер, и он приходился покойному Гриднеру племянником. Наломали лучинок – сотню коротеньких, одну сделали подлинней – смешали в шапке, и Гриднер-младший обнес этой шапкой каждый двор, где жила молодая девчонка. Длинная лучинка выпала юной Милли Неммет. Девочке не было и пятнадцати, она начала кричать, её схватили. Отец полез в драку, но получил дрыном по голове и упал без сознания. Визжащую Милли связали, на руках пронесли до реки и бросили в воду.

Рыба опять появилась. Никакой радости это не принесло: жители Марволайна ждали мести. Но вышло всё не так, как в прошлый раз. Эрл Гриднер был осторожен, не выходил из дому после наступления темноты и старался не оставаться в одиночестве. Да и Милли оказалась гораздо спокойней своей предшественницы. Почти шестьдесят лет она прожила после того, как её предали реке, и за это время пропала всего дюжина человек, да и то неясно было – не то их вправду загрызла русалка, не то сами утонули. Вдобавок, шла война, люди гибли часто и запросто. Правда, на каждое полнолуние сам Гриднер с вечера приводил к реке овцу, привязывал к столбику и оставлял скотину на ночь. Наутро веревку находили аккуратно перегрызенной, а от овцы ничего не оставалось. Милли точно смирилась с долей, приняла участь, приготовленную ей деревенскими, и жила, будто настоящая хозяйка реки, принимая дань от Гриднера и не выказывая желания мести. Так продолжалось очень долго, пока однажды Милли не нашли на берегу – уже окончательно мертвую. Сразу было видно, что она умерла от старости: бледную кожу посекло морщинами, груди походили на вывернутые обвисшие карманы, на голове почти не осталось волос, а страшные зубы выпали. Век русалок не длинней обычного человеческого.

Естественно, сети в тот день оказались пустыми. Люди собрались у старосты, обсудили положение. Обсудив, принесли труп Милли к дому Гриднеров. На порог выполз, опираясь на палку, старый Эрл, посмотрел на мертвую и, ни слова не говоря, скрылся в доме. Вскоре на улицу вышел его сын, Майрон. В руках у Гриднера-младшего была широкополая рыбацкая шляпа. На глазах у всех Майрон положил шляпу на землю, достал из кармана большой коробок спичек и высыпал в тулью. У последней спички он отломил головку и смешал, обезглавленную, с остальными. «Пойдемте», – сказал он, взял шляпу и, неся её перед собой, вышел за ворота. Потоптавшись, люди потянулись за ним.

Спичка без головки досталась семье Корденов.

– Я, когда они пришли, сразу почуял, что беде быть, – закончил старик. – Открыл, а снаружи – толпа, человек двадцать. И Майрон, сволочь, шапку мне протягивает. Хотел, стало быть, чтобы я сам жребий вытащил за Джил.

– И вы её отдали, – утвердительно сказал Джон.

– Отдал! – крикнул Корден, обжегши Репейника злым взглядом. – Отдал, – повторил он тише. – А что я поделать мог, нет, ты скажи, что я мог поделать? Против Майрона – что я мог? Да против него никто бы не пошел, перед ними, перед Гриднерами, еще с первой девки все на задних лапках ходят…

Корден замолчал, уставившись под стол. Побелевшими руками он сжимал скамью – справа и слева от себя, и Джон чувствовал, как скамья мелко, чуть заметно дрожит вместе со стариком.

– Вот бы Хальдер-матушка сейчас жива была, – сказал вдруг Корден. – Тогда, при ней, все легче обходилось. В храм, бывало, сходишь – и легче. Ты молодой, ты тех времен не застал.

Репейник молчал. Он знал, как бывало. Мать рассказывала.

– В храм придешь, – бубнил Корден, – к алтарю очередь выстоишь в воскресный день… А, как черед подойдет, то руку на алтарь ложишь. И каждый-то раз она, богинюшка, снисходила. И так хорошо было…

За время рассказа старик раз десять ходил к заветному шкафчику и прикладывался к бутылке. Сейчас он был основательно пьян.

– На колени встанешь, на алтарь положишь руку… – бормотал он. – И чуешь – вот, вот она, рядом с тобой, богинюшка! И хорошо тебе так, как – ну, словно знаешь, что вот, есть для тебя она, самая что ни на есть родная да близкая, и всегда была, и всегда будет. И никуда она не денется, Хальдер, и в душе – будто солнышко взойдет. Как медом всего внутри намазали. Бывало, идешь до дому с-храма, а ноги-то от счастья и не держат. Эх…

– Ноги-то не держали оттого, – хмуро возразил Репейник, – что Хальдер из вас силы сосала. Оттого и мощь её происходила. Вы же знаете.

Старик понурился, обмяк. Походы в храм к Хальдер Прекрасной были для людей сродни наркотику. Наслаждение, которое они получали, коснувшись алтаря богини, делало жизнь легкой и наполненной смыслом. Смыслом ждать очередного сеанса Благодати – еженедельного ритуала, во время которого Хальдер забирала у людей нечто незримое, возвращая долг сладкими грезами. Это незримое было как-то связано с жизненной силой человека, потому что прикосновение к алтарю делало взрослого мужчину слабей ребенка – на полдня. Но взамен люди получали блаженство. А слабость… что ж, можно и потерпеть. Или вовсе не замечать, как в случае с Корденом. Так было и с Ведлетом, и с любым из богов, разделивших власть над человечеством. В народе любили Хальдер. Еще бы. Родную дочь убийцам отдал, потом к алтарю сходил – грусть-печаль как рукой сняло бы. А нет богини – и совесть тут как тут, мучает.

Джон решил вернуть разговор в прежнее русло.

– Вы так слушаетесь Гриднера, – проговорил он. – Выходит, их семейка во всем виновата. Не было бы Гриднеров – не было бы русалок, ни одной.

– Не было бы в реке рыбы, – поправил старик устало. – Люди, сам знаешь, как: хорошее помнят, о плохом забывают. Добрые они, люди-то, – он помедлил, махнул рукой, встал и ушел в угол. Снова звякнуло и забулькало.

– Джил из всех самая сильная, – сообщил Корден, возвращаясь, и Джон отметил, что старик произнес эти слова почти с гордостью. – Джил зачаровывать умеет. Глянет на кого – тот падает, где стоял.

Он тяжело опустился на скамью, задев Джона. Джон почесал в затылке.

– Господин Корден, – сказал он, – я так понимаю, вы знали, что дочь станет ублюдком. Вы… нет, погодите, дайте я скажу. Вы отдали её Гриднеру и компании, потому что у вас не было выхода – допустим…

– Я ведь не на смерть её отдавал! – вырвалось у старика. – Она ведь живая, ну… просто…

– Просто претерпела магическую трансформацию, – терпеливо закончил Репейник. – Понимаю. До недавнего времени ей ничего не грозило, так?