Чтение онлайн

– Так и Ржавый у вас?

– У нас, – все так же безжизненно ответил мужик.

– Надо мне с ним увидеться, – сказал Савва. – Объяснишь, как пройти?

– Объясню, – кивнул мужик и стал чертить прямо на большой разделочной доске острием ножа – вот это кухня, отсюда пройдешь к лестнице и поднимешься на четвертый этаж. Вот план этажа…

Когда Савва исчез, Фрол встряхнул головой, сбрасывая остатки внезапно навалившегося сна. Надо же заснуть посреди дня, сон даже какой-то привиделся, будто стоял тут странный мужик в очках и в какой-то старомодной черной шляпе… Бывает же такое… Фрол только пожал плечами и в тот же миг совершенно забыл об этом. Только через некоторое время, повернувшись за разделочной доской, он заметил, что она вся исцарапана какими-то линиями.

– Во, собаки, – покачал головой любивший порядок Фрол и выругался. – Сами же едите, так обязательно насрать!

И он соскреб верхний слой с видавшей виды доски.

– Портреты, что ли, рисовали – вот фантазия! – хмыкнул он, а в следующий миг забыл и про доску.

Савва тем временем уверенно шел по лабиринту коридоров, переходов и лестниц. Никто бы никогда не поверил, что он в «Крестах» впервые, тут и видавшие виды не всегда могли легко найти дорогу из пункта А в пункт Б, а уж новичку заблудиться ничего не стоило. Но он отчетливо помнил план, начерченный на разделочной доске, и без труда шел но направлению к нужной камере.

Шел он неторопливо, ровным шагом, без суеты, стараясь сделаться совершенно прозрачным для чужих энергетических волн. Они не отражались от него, и поэтому Савва, будучи видимым, стал совершенно незаметным. Опасность для него представляли только бездушные телекамеры. Тут-то и выручала степенность походки. Наблюдавшие видели, что человек в шляпе движется спокойно и уверенно, что встречные не обращают на него никакого внимания, а значит, ему разрешено идти туда, куда он идет. Караульные у входов на новые этажи с послушным лязгом распахивали перед ним тяжелые решетчатые двери. Воздействуя на них, Савва старался расходовать силы экономно. Не всматривался особенно в глубину их душ: исполнил человек перед ним нужное дело, и пусть стоит дальше спокойно.

Вот и дверь нужной камеры. Савва посмотрел в глазок: обычная тюремная картина – в табачном чаду сидят, лежат, переговариваются.

– Василь Палыч, – ровным голосом сказал Савва.

Несмотря на гул голосов в камере, Ржавый его услышал. Он не стал посылать шестерку: «Пойди узнай, кто там». Потому что знал, кто это. Он лениво слез с нар и самолично подошел к двери.

– Ты, что ль, Савва? – спросил он, и сокамерники с изумлением увидели на его небритом лице улыбку. Не презрительную усмешку и даже не ироническую ухмылку, а улыбку, которую при желании можно было бы даже назвать радостной.

– Он самый, Василь Палыч. Потолковать хочу, надо бы камеру открыть.

– Щас откроем, ты только в сторонку отойди, – отозвался Ржавый.

Савва отошел и встал у стены. Скоро в камере началось нечто невообразимое: в лучшем случае убивали кого-то одного, но еще больше это напоминало кровавое побоище, когда идут стенка на стенку. Сейчас прибегут вертухаи, отопрут дверь, и тогда Савва беспрепятственно войдет вовнутрь.

Но охрана что-то не торопилась.

Савва стоял и думал о том, как все-таки похожи одно на другое все эти исправительные учреждения. Да, в сущности, ведь и школы похожи друг на друга, и детские сады, и военные части. Все устроено по одному шаблону. Наверное, именно поэтому кто-то не мыслит себя вне армии, а кто-то – вне зоны. Привыкают люди к знакомой однообразной обстановке.

Тогда в Иркутске Савва просидел в камере свои положенные сорок дней, на которые по закону может быть задержан человек для выяснения личности. Но и за это время личность его выяснить не удалось, а потому его решили оставить дольше, а еще лучше – впаять срок.

Тюремная администрация действовала без особых изысков, попросту: у называвшего себя Саввой Морозовым были найдены заточка, сделанная из алюминиевой ложки, и пять граммов анаши, спрятанной в спичечном коробке, чего было совершенно достаточно для того, чтобы предъявить ему обвинение в нарушении тюремного режима. Когда же нашлись свидетели того, как Савва во время прогулки угрожал с заточкой в руке одному из зэков, он понял, что из тюрьмы ему не выйти. Причем по самой банальной причине – они не могли установить, кто он такой.

– Ты носа-то не вешай, – хлопнул его по плечу Ржавый, который полюбил нового арестанта так, как, наверное, никогда в жизни еще никого не любил. – В тюрьме-то да на зоне ведь тоже люди. А я тебе скажу: многие тут куда лучше, чем те, что на воле остались. Тут закон есть, суровый, но закон.

– Вы прямо как древний римлянин, Василь Палыч, – заметил Савва, печально улыбаясь.

– Другому по шапке бы дал за такие слова, – беззлобно проворчал Ржавый.

– Да я ведь серьезно. Просто у древних римлян поговорка была такая: «Закон суров, но это закон».

– Правильно говорили, – согласился Ржавый. – А теперь, особенно по ящику, мало ли что болтают, а на самом деле это на воле закона нет, беспредел-то не тут, а там. Здесь каждый знает свое, причитающееся ему место, здесь не соври, не укради. Только попробуй, сразу узнаешь, что будет. Здесь судят по справедливости: все сходка решает. Виноват – отвечай, невиновен – пусть тот, кто напраслину навел, отвечает. Я даже так тебе скажу, чего еще никому не говорил: неуютно мне там, на воле. Не знаешь, кому и верить, всяк тебя вокруг пальца обвести старается, совесть совсем потеряли.

– Романтик вы, Василь Палыч.

– Ну, Морозов, тебя не поймешь – то римлянин древний, то романтик какой-то. Это магнитофон был такой – «Романтик». – Вор в законе вздохнул. – Ты и о другом подумай. Ты же нужен здесь, в тюрьме, на зоне. Народ лечить будешь, а то тут какое лечение: аспирин в зубы – и дошел, или просто в зубы без аспирина.

– Это я тоже понимаю, Василь Палыч, – сказал Савва. – Но видите ли, я все-таки хочу узнать, кто я, откуда. Может быть, меня где-то ждет мать, может быть, даже жена и маленький ребенок. Мне нужно в мир, на волю. Я, может быть, и остался бы здесь при других обстоятельствах, Василь Павлович, но мне надо идти.

– Ну что ж, ступай с Богом, – вздохнул Ржавый. – Но знаешь, Саввушка, мне будет тебя не хватать.

– Я буду помнить вас, Василь Палыч, – сказал Савва. – Вы мне очень помогли. Это же, – он обвел рукой камеру, – мой первый дом с тех пор, как я вышел из леса.

– Ну тогда ступай, скоро баланду принесут, ты и выйдешь.

Действительно, скоро дверь открылась, и внесли еду, которую есть можно было только с большой голодухи. Ржавый даже не спустился вниз, он, прикрыв глаза, внимательно наблюдал за Саввой. Вот он спускается с нар, вот подходит к котлу… И тут Ржавый быстро заморгал: Савва вроде как исчез – только что был и вдруг испарился. Когда раздача супа закончилась и котел унесли, Саввы в камере уже не было. Никто, даже сам Ржавый, который не спускал с него глаз, не видел, как тот вышел.

– Вот что, мужики, – объявил Ржавый, – тут мужик был Савва Морозов, так вы о нем забудьте.

– Какой еще Савва Морозов? – спросил Звонарь. – Это ты про того, который лошадей шампанским поил? Я про его в кино видел. Про Камо фильм был, во раньше делали.

– Ну… – только и сказал Ржавый.

Исчезнувшего заключенного так никто и не хватился. Никто не помнил, что такой человек вообще содержался в этом СИЗО. Его, возможно, хватились бы в канцелярии, но никаких документов, подтверждающих его существование, там не было.