Охота на вампиров
Шрифт:
Василий Владимирович, который видел многое и даже верил в вампиров, вдруг поперхнулся, закашлял и сказал:
— Сказочное зрелище!
Ал опустил Юрочку на пол.
— Сынок, ты меня предупреждай. Я тебя страховать буду.
— Ага! — крикнул мальчик и убежал.
Гордый отец измерил шагами расстояние от стола до места приземления.
— Какие три метра?! — объявил радостно. — Все пять! Скоро полетим по-настоящему.
Генерал выбил трубку в пепельницу и произнес:
— Неволить вас, Алексей Юрьевич, не имею права. Подумайте. Хотелось бы уже завтра знать ваше решение.
С тем и отбыл. Ал стоял у ворот и долго смотрел, как его лаковый «мерседес» растворяется в вечернем холодном дожде. Юра жался к его ногам.
— Пойдем, сынок. Ты замерз, да и спать уже пора. А мне и впрямь надо кое-что обмозговать.
Знаете, когда собираешься над чем-нибудь серьезно поразмыслить, в голову начинает приходить всякая ерунда. Подобное происходит на концертах симфонического оркестра. Располагаешься в креслах, готовишься погрузиться в мир прекрасных звуков, но только дирижер взмахивает палочкой, как неведомо откуда появляются такие черные мысли, что невольно краснеешь и хочется бежать куда глаза глядят. Потом, правда, собираешься, все утихает, и тогда начинаешь различаешь обертоны скрипок и нерв меди… Слушайте, а может так и надо?! Может, для того музыка и существует, чтобы все очищались от всего темного и светлели самым натуральным образом?..
Вот тебе, пожалуйста… Ал не мог понять, почему его вдруг потянуло на музыку… Совсем о другом думать надо! Но нет, вспомнился почему-то Вальтер Скотт. Ведь если он даст согласие, если его понесет искать на свою… приключения, то невольно ему захочется все описать. Но, как сторонник эпического повествования, он будет вынужден вновь обратиться к стилю великого шотландца:
«…одинокий путник трясся в своем «возке». «Поводья» он держал спокойно, без напряжения, но и не расслаблялся. Три тысячи верст, которые он собирался покрыть менее чем за двое суток, ни к бездумной лени, ни к излишнему риску не располагали.
Горы, в черных, обугленных соснах, остались за спиной и сразу, в долинах, его встретила ослепительная зима. За окошком наяривал сибирский мороз, но здесь, в небольшом пространстве «дилижанса», было тепло, даже жарковато. Бесшумный кондиционер держал постоянную температуру в 23 градуса. Дорога то вылетала на однообразные снежные просторы, то пряталась в густой тайге. Под деревьями местами темнел увядший покров. Зима хоть и захватила власть, но царствовала еще не везде.
Путник старался держать одну скорость. Вроде ехал быстро, но сам не торопился. Дальний путь доставлял ему удовольствие. Когда подступала нужда, останавливался и выходил нехотя. Выбирал места поглуше и попуще, не столько для себя, сколько для своего ординарца. В ординарцах у него был могучий, седой зверь…»
Внезапно в углу кабинета тьма шевельнулась и уплотнилась в высокую тень. Неслышно припадая на ногу, тень приблизилась к столу, взяла ручку и долго ее рассматривала.
Ал замер — ни жив ни мертв…
Наконец призрак разобрался с ручкой, склонился на столом что-то написал и вновь отступил во мрак кабинета.
«Господи! Кто здесь?! Никого…» Кажется, задремал. Немудрено — время за полночь.» — подумал Ал.
Он встал, подошел к столу и вздрогнул. Возле компьютера лежала записка. В ней по-английски было написано: «Scotland will be rich from Siberia».
Чушь какая-то! «Шотландия будет богата Сибирью»? Где Шотландия, а где Сибирь?! Стоп! Что-то здесь знакомо… Ни фига себе! Это же парафраз на тему Ломоносова: «Богатство России будет прирастать Сибирью». Но ведь России, а не Шотландии!
Тревожно…
Сдается, добрейший Вальтер Вальтерович подталкивал Ала собираться в путь. Мол, «не лепо ли ны бяшеть, братие, начяти старыми словесы трудных повестий»…
Глава 4
«Соломенный Дворец», ноябрь 1854 года
Любезная Мария Евграфовна!
Дикое во время моего сюда приезда и приступное одним охотникам болотистое место составляет теперь мое жилище. Из окон дома на северо-восточную сторону видна вблизи рисующаяся выпуклою дугою речка с миниатюрными островками. Речка быстра, течет по дресвяному[Дресва — мелкий щебень, крупный песок, получающийся от выветривания горных пород. (Прим автора).] и каменистому дну, местами журчит на переборах, а ниже по течению, против городской каменоломни, откуда брали материал на «Дворец», образует шумный порог. Через небольшой двор протянулся березовый частокол, обымающий в виде прямоугольника мой огород, испещренный в летнюю пору посреди зелени обыкновенных овощей цветущим маком, подсолнечниками и оставленным на семена салатом.
На правом берегу реки взгромоздились поросшие лесом горы. Ландшафт довольно приятен.
С юго-западной стороны дома горы отходят далее и образуют красивый мыс, не закрывающий дороги в город. Хотя и есть другая, более удобная. Вторая ветвь поднимается на гору возле места, избранного для особого домика, оттуда открыт вид на главный путь к реке и на горы.
Возле самого дома, на горе, пчельник, за ним сад. Там дом богатого соседа. Лес расчищен, сенокосы обширны и поля во множестве. Таким образом, дикость места мало-помалу исчезает, и дошло уже до того, что везде можно пройти и проехать с удовольствием. Цветов, ягод и грибов не могут полностью выбрать толпы приходящих из города. Лес большой, частью березовый, но много ели, сосны, акаций, черемухи, рябины, попадаются лиственницы и кедры. Из кустарников в обилии смородина и малина.
Осень нынче не по-сибирски долгая и теплая, потому еще так ярки воспоминания о лете, прошедшем в трудах и строительстве «Соломенного Дворца». Строительные работы подходят к концу, и в доме из постоянных обитателей один я. Есть рабочие, заканчивающие отделку, и кое-какая прислуга.
Серафим Аристархович Соломин отъехал с семейством в Петербург, где по моей рекомендации устроил своего Мишу в Институт Корпуса инженеров путей сообщения. Уезжал нехотя, уж больно рвался обжить новое жилище и почти все лето проводил здесь. Без лишней скромности замечу, что горожане только и судачат о «Соломенном Дворце» и часто приезжают посмотреть на него. Нынешним летом на дачах были соседи — семейство губернатора и семейство инвалидного офицера. Люди значительные, и они сами, и их гости всякий раз стремились наведаться к нам.
Не буду тебя, милейшая графиня, мучить и по мере сил попытаюсь описать сие строение.
Если идти по дороге не к самому дому, но свернуть на широкую тропу к речке и пойти вдоль берега, то тропа как раз выведет на лужайку с гротом. От него по обе стороны поднимаются лестницы, которые наверху объединяются в единый марш, выходящий непосредственно к парадному подъезду.
Но именно к лужайке дом обращен своим готическим фасадом. Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы заметить башню, венчающую изогнутый фронтон со слуховым окном и мансардным чердаком, украшенным арочными окнами. Впрочем, арочные окна идут по всему второму этажу — от правой ротонды до левой ротонды — и имеют форму «фонарей», то есть выпуклы на манер эркеров. Ротонды также венчают башенки, но значительно меньшие по размеру нежели центральная. Первый этаж проще, функциональнее. Здесь подсобные помещения, кухни, комнаты прислуги.
Дом имеет форму «каре», внутри которого обширный двор с цветником, огородом, оранжереями и разными мастерскими, с свечным и мыловаренным заводом. Дальше, через дорогу, располагается обширное засеянное поле.
Балкон рустирован кирпичным поясом и огорожен резными деревянными балясинами. С него открывается прекрасный открытый вид на ручьи и ближнюю деревню. Восход и заход солнца восхитительны, тучи, радуга, гроза — великолепны. По вечерам слушаем пение соловьев и маленьких птичек. В лесу множество тетеревов, а по реке — бекасов и диких уток. Водятся и змеи, но безвредные и красивые.