Чтение онлайн

Васька подтащил добычу к «авто»-окну, оглянулся на Витеньку — не сворует ли дурак в сапогах его, Васькину, собственность, положил голубя к стене, еще раз оглянулся, вспрыгнул на подоконник и начал царапать стекло: мол, помогите, хулиганы славы лишают! Через минуту в дверях появился один из водителей, Витенька был бесславно повержен, а Васька, не забыв захватить свой «камень преткновения», гордо, насколько это было возможно с такой ношей, прошествовал внутрь редакции.

Отсмеявшись и глубоко вздохнув, я отправилась за своей добычей. Сумка тихо-мирно лежала на подножке моего стола, маленькая, легкая, почти пустая. Я не удержалась и заглянула внутрь: парочка ручек, непочатая пачка «Петра I», почему-то отвертка, блокнот и диктофон. Вздохнула уже с облегчением и — на выход, пусть Ильин теперь сам решает, чего мы дальше делаем.

Дальше мы поехали обратно, поскольку Никита заявил, что изучение трофея и связанные с этим размышления удобнее производить в домашних условиях.

— Давай-ка перед тем, как изучать сей документ, расскажи, чего сама нарыть успела. Ты же наверняка сегодня весь день эту историю проверять пыталась, точно? Или я тебя вовсе не знаю.

— Да знаешь, знаешь. Хотела бы я тебя так же знать, как ты меня…

— Да ну? Неужели хотела бы? Кто же тебе, свет очей моих, мешает? — неожиданно заинтересовался Никита. О Господи, научи ты меня хоть когда-нибудь держать язык за зубами!

И тут кто-то постучал в балконную дверь. Ильин, сидевший напротив меня, расхохотался. Я резко обернулась: за стеклом маячила виноватая Кешкина физиономия.

— Глебов, твою мать! — я распахнула дверь. — Ты откуда взялся?

Он совсем уж виновато пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону и вверх, откуда свешивалась веревка. С узелками. Та-ак. Воистину, Иннокентий — невинный младенец. Похоже, на ближайшие лет пять, пока этот младенчик не подрастет, мне обеспечена жизнь веселая и, главное, разнообразная. Хм. А веревочка-то грамотная. Стандартный альпинистский шнур, именуемый «основняк», то бишь десятого нумера, а в узелках продеты перекладинки — этакая импровизированная веревочная лестница.

— Кешенька, ты вообще соображаешь, что делаешь? Хотя бы иногда? — вежливо, как рекомендуют возрастные психологи, поинтересовалась я.

— Ну… вы же… ты же сказала «заходи»… — несколько растерянно ответствовал юный «альпинист».

— А в следующий раз ты в канализацию просочишься? Ужель обычный путь тебе заказан, путь достойного человека?

— Так долго же… Вниз, потом вверх… А так раз — и все.

— Ага. А если действительно получится «раз — и все»?

Глебов презрительно фыркнул.

— Подумаешь! Я по канату ходить могу, а тут спуститься три метра.

— И что говорит по этому поводу Амалия Карловна?

— А, вот, — он достал из-за пазухи небольшой сверток. — Она говорит, что ходить в гости с пустыми руками неприлично. Это к чаю, ее фирменное печенье.

— Да, славная у тебя тетушка. Теперь понятно, в кого ты такой, ну, скажем, практичный.

— Ага! — радостно согласился Кешка, почувствовав, что прощен.

— Ну заходи, альпинист. За примерное поведение будешь картошку чистить.

— Я и пожарить могу! — просиял Иннокентий.

— Договорились. Инициатива наказуема, поэтому действуйте, юноша. За отсутствием мясопродуктов к жареной картошке предлагается яичница. Если не лень салат резать — овощи в холодильнике, внизу.

Пока Глебов возился у плиты и кухонного стола — весьма сноровисто, надо сказать, возился — я изложила конспект событий еще и ему. Одна голова хорошо, а три умные лучше.

Некоторые сомнения насчет неокрепшей детской психики, которую «нельзя подвергать» и все такое — я отмела в две минуты. Во-первых, нынешние волчата знакомы с «суровой правдой жизни» не хуже, а то и лучше любого взрослого, а во-вторых, господин Глебов далеко не дитя. Сколько бы там лет ему ни было — уже весьма самостоятельный и разумный экземпляр. Ему даже не пришлось объяснять, что такое трихопол и с чем это едят. Точнее пьют. Точнее, не пьют. Кешенька знал это, кажется, лучше меня, а уж раньше — это наверняка.

Интересно, где таких делают? Даже на стол накрыл! Да-а, чтобы уравновесить такие совершенства, он просто вынужден быть абсолютным хулиганом. Иначе ненатурально получится. Или помрет от избытка добродетели.

Поскольку моя порция была втрое меньше, чем у мужчин, справилась я с ней вдвое быстрее. И только собралась заняться чаем, как почувствовала настоятельную потребность присесть и отдышаться — настолько нереальной выглядела окружающая меня картинка.

Конечно, эта кухня видала всякое: и медитацию на двенадцать персон — как же это мы здесь размещались? — и репетиции «Федота-стрельца». А уж посиделки непризнанных гениев отечественного рока, гитары заполночь или полдюжины рюкзаков по углам — это и вовсе повседневка. Один из гостей, сдвинутый на восточных единоборствах, как-то решил продемонстрировать остальным, а точнее, одной из остальных, суперпрыжок. После бутылки коньяку — при всей повернутости на спортивных достижениях режимом он себя не изнурял. Продемонстрировал. След ботинка на потолке до сих пор закрасить не могу. А может, и не стоит. Если, наоборот, обвести его в рамочку — очень эффектно получится. Вполне в стиле дома.

Но такого, как сегодня, и не припомню. До того теплая, до того семейная сцена: вечер, хозяйка кормит своих мужчин ужином… Правда, ужин готовил Глебов, да и великоват он чуток, чтобы приходиться мне сыном, но это уже детали. А в целом…

Эка занесло тебя, Маргарита Львовна!

Ильин, негодяй, как подслушал мое настроение, оглядел окружающее оценивающим взором, усмехнулся и обратился точно в тон:

— А что, мать, коньячку у тебя к чаю не найдется? Уж больно вечер хорош, а? А ты молодой человек, на нас не гляди, и вообще никогда не пей эту гадость.

— Ага, — подхватил вредный Кешка. — привыкнешь, и жизнь твоя не будет стоить ломаного цента!

Спасибо невинному младенцу, наваждение пропало.

— Ты же за рулем? — поинтересовалась я у Никиты.

— Подумаешь! — отозвался он. — Запру тебя в шкафу, свистну с улицы пару девочек посимпатичнее, и предамся классическому мужскому загулу.

Все-таки он невыносим!

— Итак, господа присяжные, — перемыв посуду и вытерев стол, я выставила на его середину маленького глиняного Вицлипуцли. Вообще-то, если верить Булгакову, Вицлипуцли относился к мексиканскому пантеону, а этот блестящий коричневый толстячок, довольный собой и окружающим миром, даже и не пытался скрывать своего восточного происхождения. Но к его хитрой ухмылке, лакированному пузечку и коротеньким пухленьким пальчикам так подходили булькающие и свистящие мексиканские звуки, что строгое следование исторической, а может, мифологической истине показалось мне сущим пустяком. Так безымянный китайский божок превратился в своего заокеанского собрата.