Чтение онлайн

Из сада донесся хриплый настойчивый призыв влюбленного кота. Лопатка сорвалась с такой силой, что Тоска не успела уберечься: острые коготки разодрали ей платье.

— Ну что, выпустить? — встревоженно спросила Тони.

— Конечно.

Тоске хотелось поговорить еще о кошках и о людях, а особенно о том, что, по ее мнению, одинаково важно и для кошек, и для людей.

— Кто знает, почему она не сумела удовлетворить свою страсть? Может, неважно чувствует себя, или боится, или еще слишком мала. Они ведь тоже друг от друга отличаются, как люди. Какое там равенство! Мне смешно, когда говорят, что люди одинаковы. Даже котята в одном выводке все разные… Ну так вот, мучиться-то она мучится, а все равно приятно, когда тебя любят, видели, как вскочила? Ей нравится, что он ходит и ждет ее, но прикасаться не смей!

Тони, улыбаясь, перебила соседку:

— Знаете, одна русская поэтесса, Цветаева, писала, что когда любишь кого-нибудь, то порой хочется быть от него вдали и мечтать о нем. У Леопарди есть примерно та же мысль: он задает себе вопрос, что лучше — иметь рядом любимого человека или мечтать о нем.

Тоска устроилась поудобнее в кресле и с наслаждением закурила.

— Я думаю, особой разницы нет между кошачьей любовью и нашей. Многие считают, что кошки похотливы — ничего подобного. Ревность, страдания, мечты — все это им знакомо. К примеру, я сколько раз подмечала… вы видели первых детей Поппы? Они ревнуют ее к новорожденной. И не только инстинкты и чувства у нас общие, но и здравый смысл, логика. По-вашему, зачем они, нагулявшись, всякий раз возвращаются ко мне, даже если не голодны? Да потому что для них существует не одна лишь физическая близость. Животным, как и человеку, нужны тепло, уют, дом. Если б вы знали, что с ними творится, когда уезжают эти жестокие люди, приютившие их на лето! Сначала они упрямо приходят, зовут под дверью, надеясь, что она вдруг откроется… А как они играют с детьми или с хозяевами… правда, я терпеть не могу это слово: хозяева есть у собак, у кошек — нет, кошка самое свободолюбивое существо из всех домашних животных, потому и любит почти так же, как мы.

— Я не смогла бы так любить кошек и так заботиться о них, как вы, да, пожалуй, и не захотела бы. Но я согласна, что нет существа более независимого от домашних уз.

— Независимость не значит равнодушие, — уверенно возразила Тоска. — Кошки кажутся нам равнодушными, а на самом деле у них просто другие интересы. Ну зачем, к примеру, кошке ваши книги? Вот и вам не всегда позволено знать, что у нее на уме. Имейте в виду, они очень обидчивы и упрямы. Иной раз ничем их не сдвинешь. Скажем, если кот решил точить когти о ваш ковер, то можете с ковром распроститься. Нельзя требовать, чтобы кот знал цену бухарскому ковру!.. У меня тут на днях вышла размолвка с Бисси: я его ругаю, а он смотрит на меня, как будто хочет сказать: «А зачем нужен твой ковер, если о него нельзя точить когти?» Зато после своих пакостей непременно придет просить прощения.

Тони рассмеялась.

— Вы их балуете.

Тоска поднялась с кресла, потянулась:

— Я ими живу. Все-таки лучше, чем когда одни деньги на уме. Здешние сквалыги, дай им волю, даже часовню на лето сдадут. Денег накопили, а бедней меня, потому так и злобствуют на нездешних…

Ее голос прервался, и вся она как-то сникла: плечи сгорбились, голова опустилась на грудь. Одинокая, несчастная женщина, всеми силами защищающая кошек, потому что только они у нее и остались на свете.

Надо было увести ее от этого опасного разговора. Тони придвинулась поближе и вдруг почувствовала неприятный запах спиртного. Смущенная внезапным подозрением, она, чтобы прервать затянувшееся молчание, предложила Тоске выпить. Та поблагодарила. Тони подошла к буфету и, доставая бутылку и стаканы, заговорила:

— Вы знаете, а я верю в переселение душ. И мне кажется, что такая женщина, как вы, в другой жизни должна быть кошкой. Вы бы этого хотели?

— Пожалуй! По крайней мере могла бы свободно гулять днем и ночью назло всем. Только не кошкой, а котом, как Миммо. Уж я бы показала всем их кошкам!

Тони налила ей вина.

— У древних индусов есть традиция, запечатленная в так называемом законе Ману. Это как бы перечень всего, во что люди перевоплощаются после смерти…. Как мне помнится, он гласит: за телесные прегрешения в другой жизни станешь деревом… Я бы не прочь стать мимозой, или магнолией, или даже баобабом, ведь они стоят веками!.. Кто злословит — превратится в животное, а кто грешит душой, останется среди людей, но будет отверженным, парией.

— Значит, вы, интеллектуалы, превратитесь в кошек, потому что вечно злословите, — заключила Тоска. — А мой удел — дерево… обидно! Если, конечно, мне не уготована еще более страшная участь… Впрочем, я и так пария, куда уж больше… А что значит грешить душой?

— Ну, вам-то нечего бояться. Грешат душой те, в ком нет терпимости и сострадания. Ваше здоровье! А еще выпьем за наши души — нынешние и будущие, за мою мимозу и вашу… в какое растение вы бы хотели перейти?

— В бугенвиллею, — смеясь, отозвалась Тоска. — Мне нравятся ее цветы, и, потом, среди моих корней кошки могли бы заниматься любовью!

Когда Джиджи вернулся с рыбалки, Тони передала ему весь разговор с Тоской и поделилась возникшими у нее подозрениями.

— Наверно, ничто так не угнетает человека, как одиночество, — сказала она, обнимая его. — Будь у меня такая жизнь, тоже, наверное, запила бы, надо же чем-то заполнять пустоту… Это, должно быть, очень трудно — не потерять рассудок, когда все уже безразлично и не с кем слово сказать…

— Так уж и не с кем! — возразил Джиджи. — А кошки? Собеседник всегда найдется. Хотя он нужен лишь для того, чтоб доказать самому себе, что не лжешь.

Тони вопросительно посмотрела на него, и он пояснил:

— Настоящий наш собеседник сидит внутри. Только он имеет для нас значение, когда мы рассказываем о себе. Ну-ну, не хмурься, к нам с тобой это не относится. Те, кто любят, видят себя в глазах друг друга.

— Но ведь Тоска тоже видела себя в глазах Миммо. Хотя я понимаю, что она играет и делает это здорово. Смело, искренне, яростно. Знает, что притворяется, и все равно продолжает обманывать себя. Она придумала, что ее правда — это кошки, и потому наделяет их собственными мыслями и страстями. Подчас этого ей достаточно. А иной раз такой спектакль, наверно, становится для нее невыносим.

— Значит, по-твоему, все рассказы Тоски — это правдивый вымысел или вымышленная правда? Нет, я так не думаю. Просто она не хочет заглядывать в будущее и прошлое, интуитивно понимая, что ее спасение в настоящем, в этих животных с их хитрыми и милыми повадками. Она сама как бы становится природой и тем самым защищает себя от мучительных мыслей. И только когда разум логически неумолимо доказывает ей, что все это выдумки, она пытается забыться в вине. Впрочем, нет, не только: еще она пьет при столкновении с человеческим равнодушием или низостью. Будь она… не знаю, образованнее, что ли, да нет, просто сильнее или религиознее, то достигла бы абсолютной независимости в своем одиночестве. Да, тут надо быть святым или гением, а Тоска всего-навсего женщина с несложившейся судьбой.

Тони промолчала, с грустью думая о том, что огромный заряд любви в этом спектакле растрачивается в общем-то впустую. Кошек вполне можно было лишь слегка обозначить на заднем плане, как это умеет делать тонкий и ироничный декоратор Луццати. Для монолога великой актрисы не нужна толпа, вполне достаточно фона.

На следующий вечер они пригласили Тоску поужинать. Джиджи хотелось угостить ее безалкогольным напитком собственного приготовления: из-за гипертонии он решил воздерживаться от спиртного и придумал такой заменитель. Уверял, что терпкий вкус черной смородины, с одной стороны, утоляет жажду, а с другой — создает ощущение, будто ты пьешь вино. Все закуски тоже были свежие и легкие: «Уж коль скоро связался с кулинарией, надо же извлекать из этого хоть какое-то удовольствие, вот я и проверяю на себе, можно ли верить всем тем глупостям, о которых пишу». За шутками он пытался скрыть то, что применение своих литературных способностей в таком жанре, как кулинария, глубоко его унижает в отличие от многих, не менее талантливых коллег, подходящих к этому делу строго научно и творчески. Культурная революция в еде началась с Леви-Строса, и в ней задействованы самые авторитетные умы, проповедующие о глубоких корнях данного искусства. Теперь стало модно ужинать в манере Луи-Филиппа или Беатриче Д’Эсте, точно так же, как художники пишут в манере Модильяни или Сезанна. Ирония Джиджи отдавала горечью, ведь он до сих пор не забыл снисходительные улыбочки, какими восприняли в журналистской среде его переход из кино в гастрономию. После светской жизни и секса он достиг тихой пристани чревоугодия, куда и направляет ныне все свое красноречие. Иными словами, плита — его орудие производства.

Этот ужин он и Тони устроили не без тайного умысла: помочь Тоске преодолеть ее слабость. Та оценила заботу и долго расхваливала безобидный напиток Джиджи и стряпню Тони. Весь вечер они болтали и слушали классическую музыку. Когда Тоска уже собиралась уходить, нагрянули дети Джиджи с друзьями и еще одна молодая пара из квартиры под ними. Тоска хорошо помнила родителей девушки и удивилась, почему они уже несколько лет не приезжают отдыхать.

Обернувшись к ней, она сказала:

— Я видела вашу маму на собрании жильцов, но потом она тут же уехала.