Чтение онлайн

— Я вижу, что Сергей Лужин, представитель УУПП, не согласен со сценарием. И зная его непримиримый характер, закаленный на площадях, могу предположить, что он будет держать руку, пока не подойдет его очередь выступать. Предлагаю — избавить его от мучений и дать слово вне очереди, но, вместо положенной минуты, предоставить ему тридцать секунд. Все согласны?

По студии прокатились смешки и шорох.

— Господин Лужин, вы согласны?

Я молча держал вытянутую руку над головой.

— Согласен, — ответил за меня ведущий и сделал несколько шагов в сторону нашего сектора. Над ним ожил «кран» с камерой, которая фиксировала происходящее с верхней точки, то приближаясь, то отдаляясь. Пока он, спокойный и успешный, с камерой над головой, залитый ровным, как в операционной, светом, делал эти несколько шагов, протягивал мне микрофон — еще было время спасти План. Пока я поднимался с трибуны и опускал затекшую руку — было время. Пока я не начал говорить — это время еще было. Ослепленный прожекторами, как заяц, попавший в яркий коридор от фар, я побежал от несущейся на меня механической груды железа. На обочину прыгай, дурачок! На обочину! Отсидишься в густой люцерне, сердце успокоится, придут веселые зайчихи — отогреешь душу и, все будет по-прежнему, до следующего неловкого перехода через автостраду. Нет, План не спасти. Я медленно вдохнул, как обычно, перед выступлением, выпуская из себя все лишнее, чтобы не путать то, что я сам хотел, от того, что меня заставляют делать.

— Спасибо ведущему за доверие. Я не займу более тридцати секунд… Еще полтора года назад, сидя дома на диване, я смотрел эту передачу и мечтал. Мечтал выступить в этой студии, мечтал, чтобы на меня смотрели зрители. Хотелось стать значительным… известным… важным… влиятельным, в конце концов. И вот! Смотрите! Я второй в списке партии, которую представляю. И не куда-нибудь, а в Верховный Совет Крыма. Я здесь, на этой передаче, и выступать мне пятым по сценарию. А, как видите, выступаю первым! Оказалось, всего можно добиться, имея хороший вестибулярный аппарат. У меня он оказался слабым. Меня тошнит. Первый, пятый, второй, сорок седьмой… Сегодня хоронили моего друга Александра Квакина. Он тоже хотел выступать здесь и сидеть на одной из этих трибун, рядом со своими убийцами. Я не оговорился — убийцами. Он тоже пробивался, чтобы получить номерок в списке. Уж не скажу точно, какой… Третий, кажется… Но, я не хочу умереть за номер. И не хочу жить под номером. Если отбросить лирику — я располагаю фактами относительно убийства Квакина, которые заинтересовали прокуратуру города. Завтра я даю показания. И дальше все зависит от следствия и суда. Все. Не буду срывать любимую передачу собственным бенефисом, продолжайте. Если вас заинтересует, зачем я вылез в эфир и все это говорю здесь, а не в той же прокуратуре, я отвечу. Чтобы завтра не струсить. Просто, чтобы не было обратного пути. Вот этот кусок картона — мой партийный билет. Я оставляю его здесь. Я не хочу быть ни в какой партии. Ни первым, ни вторым, ни единственным. Можете меня вычеркнуть. Спасибо, что выслушали.

Я положил партбилет на место, где недавно сидел, отдал микрофон ведущему и пошел по упругому помосту в сторону светящейся надписи «ВЫХОД. EXIT». Тишина сопровождала меня весь короткий путь по студии, первый раз за полтора года я уходил с трибуны в полной, совершенно полной тишине, такой безупречной, что она казалось не просто отсутствием звука, а началом хаоса, близкого и неизбежного, не было даже шума собственных шагов. Может, я оглох? Уже открывая дверь я услышал редкие хлопки, потом чаще и громче, громче, громче и плотнее, волна набирала силу, с верхушки начали срываться пенные барашки, она нагоняла меня… Неужели, опять? Я быстро вышел в коридор и, расталкивая столпившихся там работников и гостей телеканала, выскочил на стоянку. Машина радостно крякнула сигнализацией и спрятала меня в своей утробе, завелась послушно, покатила меня по седеющему городу домой, домой, мимо зеленых светофоров, скорее, туда, где ты всегда нужен. И пьяный, и больной, и беспартийный. Судорожно хотелось курить. Я шарил рукой по соседнему сиденью, открывал «бардачок», лапал карманы… Где, где, где? Разозленный, я прижал машину к обочине в двух кварталах от дома, дернул рычаг стояночного тормоза, оглянул салон и сразу увидел пачку «Мальборо» на резиновом коврике, на полу, упала и валялась там, раздражая меня своей невидимостью, мимо спешили люди, шуршали автомобили, ворота маленькой церкви на другой стороне улицы были распахнуты, я включил СД-проигрователь и вдавил кнопку прикуривателя…

…Я сидел в машине, высунув ноги из двери на бордюр, и курил. В церковь заходили и

выходили женщины в платках, крестясь, кланяясь, при входе и выходе. Пройдя в ворота, они исчезали из поля моего зрения, но внутри они тоже кланялись, крестились, зажигали свечечки, целовали иконы, покупали святую воду в пластиковых бутылках, наливали в принесенные с собой, выбирали в церковной лавке легкие алюминиевые крестики на шнурке, писали бумажки за здравие и упокой. Я не видел этого, но знал, что так и происходит, как и сто лет назад, как вчера, как будет завтра. Внезапно я заплакал. Это произошло так неожиданно, что несколько секунд я не понимал, что плачу, что женщины, выходящие из церкви видят меня, смотрят сочувственно, сигарета в пальцах сломалась, я быстро убрал ноги в машину и захлопнул дверь. Меня бил крупный озноб, горло рвали спазмы, я наклонил голову к коленям, чтобы меня не заметили в лобовое, не затонированное, стекло. Вдруг, захотелось, чтобы люди увидели, как я рыдаю, мне захотелось кричать о своей любви к ним; я не циник, я верю, я несчастен, я с вами, пожалейте меня, я пожалею вас, мы все умрем, я хороший, вы ничего не понимаете, мне стыдно за себя, стыдно за вас, все мишура, Бог есть, жизнь сложна и прекрасна… Я кусал губы и бил кулаком по колену, весь мир уместился у меня в груди и пульсировал там, пытаясь освободиться, голова стала ясная, только одна мысль звенела там на разные голоса… Какая? Если б я знал это сам…

Через пять минут, когда истерика прекратилась, я включил телефон. Первой позвонила Люся.

— Кися, что ты творишь? Зачем ты это сделал? Ты где?

— Через пять минут буду дома, — голос не подвел и звучал уверенно.

— Я жду, любимый. Все нормально? Ты где? Я звоню, звоню…

— Я только телефон включил. Забыл, что выключил перед эфиром… Все хорошо.

— Кися, ты с ума сошел… Зачем ты выступал? Ты такое наговорил…

— Все нормально. Пошли они в жопу… Все, дорогая, буду через пять минут.

— Жду, любимый. Давай скорей… Я волнуюсь.

— Целую. Сейчас буду.

Как только я нажал кнопку «отбой», телефон снова завибрировал. «Андрюха».

— Привет, Серега. Ты чего там? Все нормально?

— Все нормально, Андрюха, все нормально…

— Ты где?

— Возле дома, вы с Люсей одинаковые вопросы задаете, — я улыбнулся.

— Все нормально? Мы тут передачу смотрели… Не, правда, все нормально?

— Да, все замечательно, не переживай…

— Давай я подъеду. Поговорим. Мне кажется, они это так не оставят…

— Да плевать…

— Давай подъеду, — настаивал Андрюха.

У меня внутри разливалось успокоительное тепло, словно я выпил чашку горячего чаю с коньяком и лимоном. Меня окружают люди, надежные как броня. Они меня хранят на этом свете.

— Не переживай. Ничего они не сделают. Машина запущена. Если тронут меня — амбец. Это же не кино. Сейчас они меня охранять будут, как драгоценность. Еще и хвалить будут — вот честный, мол, и принципиальный. Ну, из партии попрут, конечно… Потом… А пока… Еще и рекламу себе сделают. Вырастили такого героя! В жизни не так все плоско. Не возможно после такого эфира взять и завалить человека. Тупо взять и завалить. Это же двадцать первый век…

— Серый, я так не считаю. Тебе, конечно, виднее. Но лучше тебе уехать на время.

— Да все будет окей. Тронуть меня — это подписаться под своей виновностью. Говорю же — беречь будут. Я никогда бы не пошел на такой риск. Я их слишком хорошо изучил — поэтому спокоен. Андрюха, послушай… То, что случилось с Саней — не повторится. Слишком громкое дело получилось. Все что они могут сделать — это повернуться ко мне жопой. Ну, я их опередил в этом. Их поворот я уже не увижу…

— Серый, ты где находишься? Я сейчас подъеду… Все ты хорошо говоришь, но не убедительно. Мне кажется, это не игрушки…

— Андрюха, я когда-то ошибался? Ну скажи. Ошибался? Вот так, по крупному? У меня же нюх на опасность… Я не рискую, ты же знаешь… Я слишком себя люблю. И работу, и жену, и родителей, и тебя, и Саню любил… Я хочу жить. Но сукой быть не хочу. В конце концов, ну что они сделают? Позвонят по телефону и вызовут киллеров? Это дикость. Абсурд… Я слишком незначительная фигура, чтобы пачкаться. Обидно про себя такое говорить — но, это правда. Слишком много хлопот, чтобы меня убрать. Легче пакостей наделать мелких, жизнь испортить, чтобы я от своих слов отказался. Или подкупить. Но убирать… Бред… Ниндзя ждут звонка, чтобы ликвидировать какого там Сережу, это все не за пять минут делается… Не Япония с якудзами у нас, и не Сицилия… Не смеши, Андрюха..

— Заметь, слово «убрать» ты первый произнес… Значит, думал об этом… Ты где сейчас? Я, все же, подъеду…

— Вот заладил: «где, да где»! В машине сижу, курю… И с тобой разговариваю… Завтра обедать пойдем — подробности расскажу. Все это херня, брат. Правда, я не совсем представляю, что потом будет… Как все развернется, и всё такое… Но сейчас бояться нечего. Я же ничего конкретного не сказал… Ну, «подозреваю», ну, «так не оставлю»… Ну, «факты имеются»…

Я затянулся сигаретой, наполняя легкие сладким дымом. На улице быстро серело, лобовое стекло машины заискрилось мелкими дождевыми каплями. Вселенная свернулась калачиком в теплом салоне «десятки», как и несколько дней назад, когда мы с Андрюхой возвращались из Севастополя в такой же серый и плакучий вечер. Сознание сделало огромную петлю вокруг земного шара, похорон, партосбрания, Свято-Успенского монастыря и, вернулось в место старта.

— А то, что в прокуратуру ходил, правда?

Дождь, начинавший моросить, прекратился. Я не стал даже включать «дворники» и мелкие капли на лобовом стекле искрились, попадая в свет встречных машин, фонарей и светофоров.

Кто-то умер, родился или женился. Произошла масса трагических и радостных событий, так и не потрясших основ мира.

— Серега, ты меня слышишь?

«…Это ничего, зум-зум-зум-зум-зум-зум-зум…» — неслось из динамиков.