Чтение онлайн

С ревом моторов на восток пролетели перегруженные бомбардировщики с белыми крестами на крыльях. Вот, немецкие истребители пронеслись над городскими крышами, крутясь в «бочке» настолько низко, что видно, как летчики грозят кулаком. Люфтваффе еще не стреляло, на сегодня намечены цели поважней.

— Все, Советы, кончилось ваше время. Погостили и буде! Тикайте теперь до самого Сталина! — мелькнула рядом злорадная усмешка.

Суворов оглянулся. Человек, грозя кулаком, злорадно смотрел на хаос, воцарившийся на дороге. Поняв, что услышан, он быстро скрылся в подворотне. От очумевших после нападения германцев большевиков можно всего ожидать.

Их дело сторона, пусть разбираются друг с другом.

Нет, какие-то горячие юнцы, не вняв предупреждению, установили в слуховом окне пулемет, желая почетно проводить большевиков-оккупантов. Пусть навсегда запомнят Советы и «советки» дорогу обратно.

На пальбу приехал броневик, а за ним грузовик с разномастно одетой пехотой. Милиция, военные, люди в штатском, но с красными повязками на рукавах.

Пушка русских превратила молодых мстителей-романтиков в окровавленные тела, небрежно скинутые на мостовую с чердака.

Матка боска, пусть быстрее, без ненужных жертв и без задержек красные убираются отсюда. А те молодые идиоты, почему не дождались, когда основная масса схлынет, и потянутся одиночки.

Пограничники, милиция, введенные в город военные, и люди с повязками на руке вели локальные бои на чердаках и в подворотнях, контролируя центральные улицы, вокзал и берег Мухавца.

Елизаров хорошо понимал: действовать иначе, значит распылить силы. Ему давно сообщили: на окраинах грабят склады и магазины, но препятствовать этому он не стал, потому как не оставлять же добро немцам!

В то, что Красная Армия удержит город, верили лишь одни «восточники» или полные оптимисты.

Почти единодушно гражданское общество решило: побьет германец Советы. Как же иначе, эти солдаты почти все худые, в гимнастерках из непонятного слова «хабе», а у тех морды здоровые, ранцы из телячьей кожи, одно сукно на мундирах чего стоит!

Немцы, основательно и скрупулезно снарядившиеся на войну, вплоть до полевых маникюрных наборов в карманах, вызывали у местных гораздо больший пиетет.

Где же большевичкам удержаться? Побегут! А если нет, бодренько пойдут на божий суд.

Не страшась разрывов снарядов, они сейчас куда-то катили бочки, несли добычу в ящиках и мешках. Словно запасливые хомячки, жители города готовились продолжать жить после очередной смены власти.

И не найти было среди них ни коллаборационистов, ни погромщиков. Общее государственное добро, после удравшей или присоединившейся к расхитителям охраны, превратилось в ничье, постепенно переходя в категорию личного имущества.

Никто не хотел остаться обиженным.

Прорывавшемуся к дому Суворову пришлось постоянно лавировать, Люди ругались, но уступали дорогу, не желая связываться с человеком, у которого на шее висело небольшое «ружье» с массивным круглым диском.

Глаза старшего лейтенанта выхватили из толпы мальчика с громадной мороженой рыбиной в руках, потом пожилого человека с бурно пожившим лицом, тащившего куда-то ящик, звеневший стеклом.

«И это наши, советские граждане, которых мы освободили и должны защищать?», потрясенно смотрел он, а потом, злясь, нажал на сигнал.

Тетка, несущая в подоле груду семечек, споткнулась, высыпав их на землю. Тогда она рассмеялась, подняла с земли камень и метнула в уцелевшую витрину, со звоном осыпавшуюся стеклом.

Минута, и раскрасневшееся, ошалелое от неожиданно свалившегося счастья лицо, возникло вновь. Теперь женщина несла на каждом плече по аккордеону. Откуда-то стремительно возникший пацан начал скакать вокруг нее и, шмыгая носом, канючить один из них. Как же так, он не успел, прошагав половину Бреста под обстрелом ради инструмента.

Окуталась клубами дыма тюрьма на улице Карла Маркса. Заключенные, те, кто посмелее, постепенно разбегались через проломы в стенах, смешиваясь с выходящими из крепости по берегу Мухавца людьми. Другие сидели по корпусам, страшась выйти: вдруг за побег еще добавят срок [601] .

Трое небитых, кисло пахнущих парней, поочередно прикладываясь к бутылке, добытой в разгромленном магазине, развалистой походочкой шли по улице, высматривая, чем бы еще поживиться.

Водка закончилась, а потом кто-то вспомнил, что есть тут рядом дом, где живет богатая и прижимистая «советка».

Жена Суворова привыкла не замечать враждебных взглядов, рыская по магазинам и рынку, и укоризненных, когда она с поклажей направлялась в Минск: «обманула нас власть, и эти потихоньку грабят».

За мужем жилось, как за каменной стеной, семью он обеспечивал, хватало содержать даже прислугу, вот она и занялась, как здесь выражались местные, «гешефтом», постепенно увеличивая достаток в доме. Жизнь постепенно налаживалась, принося в дом обычное житейское счастье.

— Ну, и где живет эта курва?

— Да вот ее окна!

Чужие, злые люди внезапно ввались в дом, запросто распахнув запиравшуюся лишь на ночь дверь, в тот момент, когда она заканчивала вязать узлы, кляня себя за строптивость. Грохот пушек с западного берега внушал мысль, что если и отобьется город, то без разрушений и смертей в уличных боях не обойдется.

У нее начался озноб, мужа нет, милиция скрылась, соседки, словно сойдя с ума, похватали первое попавшееся и побежали в штабы, что в центре города, а она, как видно на беду, всегда считала себя практичной.

— Деньги, сучка, где, где золото? — вытряхивая узел, зло спросил самый страшный из них.

Какие деньги, какое золото? Все тратилось на продукты с рынка, все нажитое богатство — швейная машинка да заветный сундучок с множеством отрезов на костюмы, платья и в приданое дочке. Ну, еще узел на продажу, что схватили первым и уже держали в руках.

Ее долго били, а когда порвали платье, больно схватили за грудь.

— Эй! Вы что, совсем охренели?

— Заткнись. У меня бабы, может, целый год не было.