Чтение онлайн

Как можно выдержать творящийся вокруг кошмар? И человек бросал оружие, протестуя против смертоубийства, не думая в тот миг о последствиях. Это не трусость, не паника, не деморализация, не исключительно личное желание жить и выжить. Не редка и пуля, выпущенная самому себе в голову, лишь бы прекратить, не видеть кошмар.

Последняя «отрыжка человечности», так бы неосторожно выразился Панов, зная цену милосердия на своей недолгой войне.

— Ничего, сынок, мы притертые, не помрем, выживем и всегда по-своему повернем. А ну, повторяй за мной! Давай! — старшина так затряс Алексея, что голова политрука беспомощно заметалась из стороны в сторону, но остановилась, а глаза, наконец, застыли, требуя у него помощи и опоры.

— Я… вас… слышу…

— Что? Страшно было? Тогда просто повторяй. Не презирая милосердие и человеколюбие твое, Христе, согрешивших, но по немощи человеческого естества…

Комиссар вслед за ним послушно проговаривал слова, постепенно впадая в ритм.

После, близкий разрыв снаряда встряхнул не только землю, но и включил разум Иволгина. Он же коммунист! Что творит?

— Ну, как, полегчало? — осторожно спросил старшина.

Он делал дело, как умел, как подсказывал старый опыт.

— Не могу продохнуть! Гарь в горле! — на выдохе прошептал Иволгин.

— Ты мне на жизнь не жалуйся! Давай, дыши глубже!

— Только вы — никому, хорошо? — устыдившись собственной «трусости» попросил политрук.

— Ничего, с каждым бывает.

Старшина облегченно выдохнул. Человек вновь взял себя в руки. Это хорошо. Тут ему бойцы доверяли и верили.

«В окопах неверующих нет», — Иволгин вспомнил усмешку Ненашева на одном из занятий. Комбат советовал: если страшно, то проговаривайте про себя что-то длинное и, желательно, знакомое с детства. Наверняка успокоит и поможет настроиться на привычный лад.

«Молитву, что ли?», — пробурчал кто-то.

«Лучше карточку ведения огня, а то вечно прицел путаете!» — усмехнулся комбат и закрыл тему.

Иволгин, злясь на прошедшую слабость, приник к винтовке. Хоть одного, именно сейчас, для уверенности!

«Что за черт», политрук несколько раз моргнул и еще раз попытался совместить прорезь, мушку и голову в каске.

Не получилось! Глаза залил пот, оружие в руках ходило ходуном. Он нашел цель и мушку, но потерял прорезь. Нашел прорезь, но мушка расплылась в глазах.

Как же так? У него же значок! Рядом рванула мина, инстинктивно заставляя присесть. Дождем посыпался песок, градом застучали по каске мелкие камни.

Тогда он принялся шептать другие, знакомые с детства слова, вкладывая в них силу и подстраивая дыхание под ритм. Иволгин заставил себя действовать лениво, как в тире, ловя на пришедшую в повиновение мушку серо-зеленую фигурку.

Он нажал на спусковой крючок.

Перебегающего дорогу немца отбросило назад, и он упал, подняв немного песка и пыли.

А вот еще кто-то ползет к ним с огромным подрывным снарядом на спине. Он опять нажал на спусковой крючок, но вместо взрыва услышал неистовый русский мат.

Черт! Это им сюда тащат, как выразился майор, «плотный завтрак».

— Смотреть надо, в кого стреляешь! — руки бойца из хозвзвода ходили ходуном, а глаза выражали обиду, — Я тебе… вам, товарищ политрук, пожрать принес, а вы меня за фашиста приняли!

— Чего приперли-то? — поинтересовалась недоумевающая, но пришедшая на помощь, пехота. На стартовую немецкую артподготовку, где боекомплекты тратятся десятками, она смотрела с галерки.

Но и термосов в их батальоне сроду не было. Видели издалека, на отдельной от них, командирской кухне.

— Гречневая каша с луком и шкварками. Квас, холодный! Разведенный спирт на усмотрение командира во фляжках. И, подставляйте котелки, иначе кушать будете салат вместо свекольника!

— Во! Так воевать можно! И что я не служу в укрепрайоне?

— Ты в немца хоть один раз попади, стрелок наш, ворошиловский!

Иволгин покраснел, вновь посмотрев на обмотанный индивидуальным пакетом корпус, из-под которого, как из раны, тихо сочилось, что-то фиолетово-малиновое.

Время приближалось к восьми утра.

Солнце плыло по безоблачному небу и с неумолимой точностью жгло все, что попадало под его лучи. Дышать, как пить горячую воду.

Вокруг расстилалась развороченная земля, из которой торчали бревна, обрывки колючей проволоки и было разбросано нечто, недавно бывшее людьми. Как жаль, что пятен в «фельдграу» меньше.

Над крепостью висела пыль. Над Волынкой и Аркадией поднимались клубы черного дыма. Постепенно догорала роща, в трех километрах от позиций батальона пылал сухим пламенем лес.

Позиции вновь накрыло артогнем, но еще более вялым по интенсивности. Потратившись на ложные и не ложные цели, немецкие пушки требовали пополнения боекомплекта. Снаряды расходовались быстрее, чем их успевали подвозить.

— Танки!

— Самоходки! — поправил наблюдателя Ненашев, различая сквозь муть и дым характерные квадратные очертания низко сидящего силуэта «штуга».

Универсальная вещь. Бронирование позволяет ему действовать против дотов, не боясь пехоты, загнанной в укрытия минометным огнем. Дополнительно, за стереотрубой, высунутой из-за башни, может работать передовой артиллерийский наблюдатель.

Но вот первая незадача, именно с этого направления Панов такие штуки и ждал, четко различая танкодоступную и танконедоступную местность и торопя бригаду оружейников.

Пальцы младшего лейтенанта Зимина, сжимающие рукоятки наводки, дрожали от волнения. Движущаяся цель. Самоходка постоянно перемещалась, переваливаясь из стороны в сторону, и наводить пришлось непрерывно, то быстрее, то медленнее крутя ручку.

На спине расплывалось темное пятно.

Выстрел! Мимо!

— Осколочный! — не отрываясь от прицела, крикнул Зимин. Бронебойный есть лишь в «сорокапятке», в установке ДОТ-4. У его трехдюймовки другая задача.

Закрывая обзор, взметнулась земля. Никто не хотел умирать. Но младший лейтенант все равно продолжал удерживать прицел немного впереди «штуга», ожидая, когда враг сам войдет в перекрестие.

Выстрел! Мимо! Его зазнобило, как же так?

Черт! Дурак! Придурок! Угломер и так стоит с боковым упреждением!..

— Осколочный!

Заряжающий вновь воткнул в казенник унитарный патрон.

После взрыва в метре от корпуса, самоходку немного развернуло влево. Осколки и взрывная волна, повредив гусеницу, на время обездвижили «штуг».