Оранжевая пыль
Шрифт:
За окном совершалось тихое чудо снега.
Было уже совсем темно, и снежинки виделись только в лучах фонарей: словно возникали из света. Они долго кружили и реяли, и все-таки падали, сливаясь с вечной белизной, застелившей землю.
– Знаете, что мне пела мама, когда я был маленький?
– тихо спросил Мальчик и пропел своим хрипловатым подростковым альтом: "В те неведомые страны прилетают пеликаны... " И сказал твердо и резко.
– Я мечтал быть путешественником. Знаете, дорога, пронзающая горизонт и летящая между звезд...
Я не нашел слов, которые надо было сказать ему, и только старался бережнее удерживать его бессильное тело. А он вдруг засмеялся:
– Знаете, почему я не говорил, что случилось тогда? Самому не верится, что был такой... Я не оступился. И голова у меня не закружилась. Я взбежал на вершину холма, а внизу, за грядой скал, гремело море. Облака тумана подымались из ущелья, такие густые, плотные. И я подумал: если быстро-быстро перебирать ногами - я смогу бежать по облакам! Шагнул...
Он опять засмеялся, хрипло, и, о господи, какой болью отозвалась в моей душе тревожная, темная и слепая, бедная его боль!
...Туман рассеялся. И его нашли.
У него был необратимо поврежден позвоночник.
– -----
Мы сделали все, что могли, и Мальчик уехал - ему был предписан санаторный режим. Через два года он вернулся - повторить курс лечения: так и было предписано.
...Меня поразило, как изменилась мать - яркая чернота ее волос была словно пригашена сединой: они были как серебро в сумерках. Она сказала, что Мальчику лучше, он даже может передвигаться на костылях, но быстро устает; может быть, после повторного курса...
Мальчик тоже изменился: вырос, и ноги его уже не казались непомерно длинными. Он по-прежнему много читал, занимался рукоделием плетеньем из толстых шнурков, которое, по его словам, "снова вошло в моду и расходится, как горячие пирожки". У него были длинные ловкие пальцы.
Мы снова подружились, и однажды он сказал мне, со своей тихой, чуть проступающей на лице улыбкой:
– Знаете, доктор? Я ведь теперь бываю везде, где хочу. Иногда мне удаются полеты... Особенно, когда гроза...
Я согласно кивнул, не поняв, куда он клонит, и тут его словно прорвало, он стал рассказывать:
– Когда летишь выше облаков, внизу - как будто снежное поле: на нем синеватые проталины, и кудрявятся белые кусты... А когда - низом, по-над лугом, едва не касаясь травы, - вспугиваешь бабочек, и они взлетают разноцветными дымками... Города, ночью, - это ж такие россыпи огней! Все поблескивают остренько, иголочками, переливаются... Как радужная пыль - от разбитых елочных игрушек. А еще интересней - лететь над горами. Рассвет зажигает вершины, а в ущелья до краев налита тьма. Встает солнце, теплом своим смывает с валунов выступивший ночью иней...
Я слушал, не прерывая, и радовался, что фантазия заменила ему дорогу, уходящую за горизонт; поражался силе его воображения: кажется, рассказывать так можно, только увидев, ощутив, осязая, когда все пять чувств твоих настороже... И рассказы его не иссякали: он замкнул в себе целый мир, этот подросток, обреченный на вечную неподвижность...
Да, но постель его была пуста - в ту грозовую ночь. И он рассказал мне такое, чего не мог ни прочесть в книгах, ни увидеть на экране или на фото...
Я снова и снова приводил в порядок свои мысли. Допустим, кто-то успел побывать в той пещере уже после меня. И этот кто-то - да, совпадение!
– знаком с Мальчиком, смог повидаться с ним, рассказать, привезти ветки полыни... Пустая постель? Кто-то из выздоравливающих мог вынести Мальчика в коридор, даже во двор - дохнуть свежестью. Ведь он легок, словно камышинка. Как хорошо все выстраивалось! Но почему вспоминается любимый афоризм моего школьного учителя по прозвищу Синус-с-Минусом: "Никакой логики и полный парадокс!"
...Нет, я все-таки взял себя в руки. Поверил во все совпадения. Иначе - во что было верить? В то, что я сам рассказал о пещере Мальчику, а потом - провал в памяти? Бывает. Но сюда не вписывалась полынь.
...Если б не эта гроза!
Почему я - тогда - не довел дело до конца? Ведь можно было узнать, выяснить, какие посетители были у Мальчика в то утро, кто принес полынь. Расспросить сестру Гошеву: почему она решила, что больного в палате нет?
Я не сделал этого. Я... боялся.
Потому что - если б не совпало что-то в моих построениях, это означало бы, что мне отказала память - мой профессиональный инструмент. Или...
Но никакого другого "или" быть не могло.
...Хватит вспоминать, хватит бередить неутоленную тревогу. Я пошел навестить Мальчика: такая погода плохо влияет и на здоровых, а уж больным...
Мальчик как будто ждал меня - заговорил, едва я сел на стул у его кровати.
– Знаете, чего я еще хочу? Побывать на Марсе! Увидеть его темные моря и материки цвета красной охры... Пробиться сквозь желтую пелену пылевых бурь к сверкающей белизне полярных шапок...
Глаза его блестели, на щеках горел болезненный румянец. Я подумал, что надо дать ему успокоительного. Он вдруг прервал сам себя:
– Вы верите в мои... полеты?
Это было как удар "под ложечку": я скорчился, не дыша. Что хуже сказать "да" или "нет"?
К счастью, он, кажется, и не ждал ответа... Он говорил все более яростно и возбужденно:
– Так трудно бывает! Потолок давит, комната тесна... Холодеет сердце... И когда уже нестерпимо - я становлюсь как дым. Я улетаю, сливаюсь с ветром, с лунным светом. И тогда весь я - сплошное счастье, весь мир - мой... И слышу, как зовут звезды... Но что-то еще держит, какая-то нить. Если оборвется - я смогу все!..
– и, почти выкрикнув последние слова, вдруг обессилел, склонился к подушке, прикрыл глаза.
Заснет? Я тихо вышел, затворил дверь, горько раздумывая над всем, что услышал. Что же все-таки это такое? Самовнушение? Самогипноз? Или просто колдунья-выдумка - утешение слабых душ? ...А пещера на Устюрте? Нет, нет, цепь совпадений, случайностей, - хватит об этом.
– -----
Ночью я не раз просыпался от грома - казалось, что идет воздушный парад и прямо над крышей проносятся армады на сверхзвуковых скоростях. Потом гроза стихла, полил дождь. И опять, просыпаясь, я слушал его неутомимый лепет, его нескончаемый рассказ - о чем? Что он видел этой ночью?