Чтение онлайн

Привели осужденных. Их было шестнадцать. Егор вглядывался в лица товарищей и не видел ни на одном из них отчаяния или страха. Срывающимся, резким голосом полковник Гиршфельд выкрикивал слова приговора. Потом на осужденных надели саваны, привязали к столбам. За эти короткие минуты Егор многое осознал и понял. Чем сильнее накалялось его сердце в ненависти к палачам, тем отчетливей понимал Егор, как он должен жить и действовать завтра, когда этих людей не будет в живых…

С моря налетал резкий, холодный ветер. Белесое небо затягивалось рваными грязновато-серыми облаками, — похожими на дым. Они были неплотны, полупрозрачны, и сквозь них солнечный свет падал на землю с приглушенной яркостью, в нем предметы почти не давали тени.

Вытоптанная сапогами поляна походила на огромный лист коричневатой корабельной стали. Земля звенела от мороза.

Егор не слышал залпа: страшное нервное напряжение сделало его на какой-то миг глухим. Он видел, как обмякли, обвисли тела казненных. Он видел, как их зарыли в могилы, тщательно заровняв землю, не оставив даже и малой приметы там, где покоились расстрелянные.

Раздалась протяжная команда. Егор понял — сейчас начнется самое жуткое испытание для всех согнанных к месту казни людей. Их заставят исполнить дикий, издевательский ритуал, объявленный военно-уголовным уставом: по земле, где только что свершилась казнь, начнется марш воинских частей.

Распоряжавшийся казнью полковник Эфиров, долго и томительно растягивая слова, подал команду. И страшный марш начался.

Грубые солдатские сапоги святотатственно топтали землю, принявшую в свое лоно шестнадцать угасших жизней. Мерзлая, стылая эта земля гудела и звенела как упругая корабельная сталь. В ее набатном гуле слышались грозное предупрежденье, призыв, проклятье…

— Тверже шаг! — взвизгивал полковник Эфиров. — Ать, два!..

Егор шел, не помня себя от невыразимого страдания, ненависти и страшного сознания собственной беспомощности. В душе поднималась буря. Хотелось выбежать из строя, наброситься на взвизгивавшего полковника, придушить его, заставить замолчать, чтобы не оскверняли горестной тишины ни этот голос, ни бездушный топот солдатских сапог. Поравнявшись с тем местом, где совсем недавно стояли привязанные к столбам его товарищи, Егор, пренебрегая командой, прошел осторожно, едва касаясь земли. «Простите, братцы!» — шептали помертвелые губы Егора.

Вечером в казарме царило тягостное молчание. Издерганные, измотанные люди остались наедине со своими мыслями. Егора била изнуряющая нервная лихорадка. Он набросил на плечи шинель, пытаясь согреться.

Грохнув дверью, в казарму ввалился пьяный ротный Рядовский. Он шел между коек, напевая модную шансонетку.

Кощунственное вторжение пьяной песни в освященную горем и скорбью тишину подействовало как искра, брошенная в пороховой погреб.

— Драконы! Будьте вы прокляты, палачи! — раздался вдруг крик, от которого все вздрогнули.

Ротный остановился, подозрительно оглядывая казарму.

В дальнем углу на койке бился в истерическом припадке молоденький минер. Всегда тихий и робкий, он оглашал казарму душераздирающим воплем.

— Опричники!.. Изверги!.. А-а-а!..

Рядовский шагнул к кричащему. Хмель, однако, не позволял ротному сообразить толком, что происходит. Он слышал крик, а это было против устава, — значит, требовалось наказать нарушителя.

— Ма-а-лчать!

Офицер занес кулак, чтобы ударить минера.

И вдруг почувствовал, что его руки схвачены будто железными клещами. Егор стоял лицом к лицу с Рядовским и огромными своими ручищами сжимал кисти офицерских рук.

— Не троньте, ваше благородие, — тихо сказал Калитаев. — Уйдите отсюда, добром просим… Уйдите от греха, ваше благородие…

В голосе Егора слышалась угроза.

В тот ненастный и скорбный осенний день, когда у подножья лесистой сопки в бухте Улисс царские винтовки погасили пламя шестнадцати жизней, Егор стал отцом. Он ничего не знал о рождении сына: с тех пор как минеров заперли в казармах в бухте Диомид, Егор дома бывал редко, а в дни мятежа связь с Владивостоком и вовсе прекратилась.

Ночью над казармой бушевал ветер. В щели окна у Егорова изголовья он задувал с подвыванием — казалось, будто кто-то невидимый оплакивал в ночи шестнадцать расстрелянных, которым бы жить да жить. Казарма бессонничала, тревожно вслушивалась в исступленный плач ветра, и вместе с другими слушал стоны непогодливой ночи Егор.

— Не спишь, браток? — спросил сосед по нарам, минер с Балтики, которого в роте звали Кронштадтцем.

— Какой уж тут сон, — глухо отозвался Егор.

— Это верно, — вздохнул Кронштадтец. — Сейчас во всем Диомиде, пожалуй, один Рядовский спит.

Он вспомнил свою службу в Кронштадте, восстание матросов, лица балтийских смертников-минеров, копавших себе могилы. Потом — издевательский марш по этим могилам… И вот на Тихоокеанском берегу он снова пережил то, что потрясло душу и закалило волю к борьбе там, на Балтике…

Кронштадтец свернул самокрутку, закурил, глубоко затянулся едким махорочным дымом.

— А ты зря ему руки-то крутил, — продолжал Кронштадтец, говоря шепотом, чтобы не услышали соседи. — Я так считаю, что сейчас силы беречь надо, не тратить их попусту на такие вот выходки. Один, браток, в поле не воин. Тут надо всем сообща за горло всю шайку схватить. Организоваться надо получше, вот оно что…

Егор и сам понимал, что погорячился, но сделанного уже нельзя было изменить.

— Хорошо, ежели он спьяна забудет, — говорил неторопливо Кронштадтец. — А коли вязаться зачнет, так ты ему скажи: мол, оборонить вас, ваше благородие, хотел от греха. Мало ли, мол, какая блажь у того полоумного в голове была. А я и другие — поддержим. Скажем: дескать, ты за жизнь ротного беспокойство имел. Может, еще в герои выйдешь.

И он невесело рассмеялся.

Медленно и неспокойно тянулась ночь. Егору она представилась нескончаемой. Уже похрапывал Кронштадтец, а Егор все думал, припоминал, осмысливал происходящее. В памяти возникали одна за другой картины человеческого горя, страданий, несправедливости. Вот высаживаются на берег Золотого Рога нищие, измученные переселенцы. А вот с протянутой рукой ходят по Владивостоку обманутые подрядчиком рабочие, поднявшие голодный бунт; они не пожелали идти на уступки хозяину, ушли от него, поселившись в знаменитых холерных бараках, неподалеку от Егорова дома. Впервые Егор наблюдал так близко рабочую сплоченность и единодушие. Потом — встречи с проезжавшими через Владивосток из Японии бывшими пленными, их бунтарские рассказы об ужасах войны. Потом — израненные корабли, жалкие остатки разгромленной Тихоокеанской эскадры. Потом…

«К большевикам надо прибиваться», — подытожил Егор все, о чем передумал в эту бессонную ночь. Он хотел разбудить Кронштадтца, посоветоваться, открыть перед ним душу. Егор почувствовал, что отныне большая к кровная дружба связывает его с балтийским минером. «Сколько еще придется в жизни постигать людей, разбираться — кто друг, кто враг», — думал Егор. Но одно он твердо знал теперь: друзей своих будет измерять по таким, как Кронштадтец.

Места Егора и Кронштадтца в солдатском строю были рядом. Егор на строевых занятиях постоянно ощущал локоть этого рослого, с широкой матросской грудью человека, присланного к берегам Тихого океана потому, что угадали в нем петербургские жандармы противника существующего строя. Таких царь расстреливал и гноил по каторгам и тюрьмам. Но разве можно было уничтожить всех, размышлял Егор. Вот ведь жив Кронштадтец. От него протянулась сегодня ниточка к нему, Егору. И может, не к нему одному. Значит, из шестнадцати убитых за революцию уже двое будут заменены в боевом строю. Егор почувствовал, какая огромная тяжесть заботы легла отныне на его плечи. Ну что ж! Он не согнется, не пошатнется. Крепкая рука товарища поддерживает его…

Днем Егора вызвали к Рядовскому. Кронштадтец ободряюще посмотрел на Калитаева, и Егор бестрепетно пошел навстречу своей неизвестной судьбе.

О вчерашнем разговора не было. Рядовский вертел в руках бумажку с двуглавым орлом в левом углу. Не глядя на Егора, сказал ему:

— Собирай вещи и — во Владивосток. Явишься к начальнику портовых мастерских. Будешь там работать, Предписание есть.

Рядовский не стал рассказывать Егору, что после восстания минеров были уволены многие рабочие порта, другие арестованы, а мастерские закрыты. Чтобы возобновить работу мастерских, командование собирало солдат и матросов, знакомых с кузнечным, слесарным, котельным и другим ремеслом.