Чтение онлайн

У Геры от удивления округлились глаза:

– Ты умеешь варить варенье? Ты варишь варенье?!!!!

Настя удивленно взглянула на него:

– Конечно, а что тут такого? Меня научила мама, ее научила ее мама и так далее. Почему это тебя так удивляет?

– Не знаю… Просто это так необычно… Я думал, что никто уже не варит варенье, по крайней мере, этого уж точно не делают молодые девушки. Сейчас все едят в ресторанах, а дома готовят, максимум, бутерброды и кофе.

– Ну не знаю… В нашей семье никто не питается бутербродами. Мама прекрасно готовит, ей помогает няня, и мы очень любим по вечерам поиграть в лото и попить чайку с домашним вареньем.

– Здорово… Но мы отвлеклись. Я слушаю!

– Так вот, бабушка устала и сказала, что ей надо подремать. Я взяла книгу и вышла во двор: посидеть на лавочке и почитать. И вдруг откуда ни возьмись эти… – она подыскивала, видимо, самое страшное ругательное слово в своем лексиконе, – мерзавцы! Я всех этих хулиганов, весь этот пролетариат с пивными бидонами терпеть не могу! Мне бы, глупой, уйти сразу, но я подумала, что я им ни к чему. Кто-то из них, обращаясь ко мне, выкрикнул похабщину, я поглядела на них так… Ну, ты понимаешь. Им, видать, не понравилось.

Герман усмехнулся:

– Настя, никогда нельзя дразнить собак, особенно смотря им в глаза, они могут наброситься.

Она согласно кивнула. Помолчала немного, видимо, заново переживая случившееся. Затем принялась рассказывать вновь:

– Они подбежали ко мне, окружили, отобрали книгу… Один схватил за руку и хотел затащить меня, кажется, в подвальный вход в какую-то закрытую по случаю выходного дня контору в бабушкином же доме. Господи, я так испугалась!…

Герман ощутил прилив прямо-таки классовой ненависти к этим тупым ублюдкам, судьба которых, стоящая на «трех китах» – выпивке, попсе и мордобое, – была предрешена еще до рождения. Восемь классов, ПТУ или, в лучшем случае, техникум, как говорят сейчас, «колледж», затем армия или, что вероятнее, первая ходка в тюрьму. Такая же тянущая пиво или «джин-тоник» супруга, остервенело матерящаяся на орущего в коляске умственно отсталого младенца – наследника папашиных и мамашиных генов, попойки с дружками-забулдыгами, работа каким-нибудь «приемщиком товара» или охранником, пивной живот годам к тридцати, стрижка «бокс», вера во все, что говорят с экрана телевизора…

Он скрипнул зубами и стиснул кулаки. Настя тем временем продолжала:

– Не помню как, но я вырвалась и побежала. Я всегда очень быстро бегала и опередила их почти на целый квартал. Бежала, бежала и чуть не попала к тебе под колеса. Вот… – Она мило улыбнулась.

– Вот видишь, как хорошо все закончилось. А я сперва подумал, что ты в каком-то неадекватном состоянии, даже хотел над тобой подшутить, мол, зачем так увлекаться наркотиками, но спустя мгновение понял, что все обстоит совершенно иначе. Здорово, что я решил ехать домой именно по такому маршруту. Иначе даже страшно предположить, что могло случиться…

Настя закрыла лицо руками, ее снова затрясло. Гера неосознанно в порыве сочувствия погладил ее по руке. Она тотчас успокоилась и немного настороженно взглянула на него. Он смутился и почувствовал, как краснеет. «Просто какой-то идеальный шторм, – подумал он о переживаемом внутри себя состоянии. Хоть бы она не отказалась встречаться со мной, потому что, если это произойдет, то мне жаль будет, что сегодня я так удачно отскочил от своей «девятки»-петарды».

Он отвез ее домой. Настя жила в Бобровом переулке, в том самом прекрасном, со множеством скульптур, установленных в устроенных стенных нишах доме, с башенками, причудливо изрезанной линией крыши и множеством других очаровательных и неповторимых особенностей, по которым этот дом было невозможно спутать ни с каким другим. Это вам не блочная многоэтажка серии «КОПЭ». Это дом с историей. Дом двух эпох: царской Москвы и Москвы совдепской. Дом, с ироничной улыбкой вступивший в свою третью эпоху, эпоху «дефлорации прав человека». Так про себя называл время, в которое мы живем, сам Герман. От царского узаконенного деления на сословия и советской уравниловки мы пришли к циничной дефлорации одних другими, возникшей самостоятельно и неподконтрольной никому. Именно в такой вот дефлорации и виделось Герману естественное историческое течение социальных отношений, которое за долгие тысячелетия ничуть не изменилось. Горбаться на одного дядю с утра до ночи, отрабатывай взятые у другого дяди под грабительский процент кредиты, так как тот дядя, на которого ты горбатишься, не платит тебе столько, чтобы хватало на желаемое. А не приемлешь такой расклад, тогда вместо дяди работай на себя. Бери, пока дают…

Такие вот мысли роились в голове у Геры, пока он медленно объезжал огромный дом-красавец в Бобровом переулке. Настя словно забыла о пережитом совсем недавно кошмаре и сетовала на то, что бабушка, проснувшись, хватится ее и начнет переживать, названивать родителям. Словом, поднимет переполох, какой может поднять только настоящая бабушка, воспринимающая действительность глазами ведущего программы «Чрезвычайное происшествие» и каждый раз глотающая валокордин во время просмотра «Часа суда» с ведущим Павлом Астаховым.

Гера предложил свой телефон, но она вежливо отказалась, сославшись на то, что «вот уже почти приехали, и я позвоню из дома». Этот отказ как бритвой полоснул его по сердцу. «Не хочет, чтобы я увидел номер, ведь он останется в памяти телефона. Не доверяет. Хотя, наверное, это правильно. Зачем доверять какому-то случайному герою-спасителю самое святое – телефон бабушки-сердечницы? Вдруг я ловко маскирующийся грабитель, а бабуля хранит дома коллекцию монет короля Виктора Эммануила?» Гера обиженно насупился. Он хотел, чтобы она заметила его обиду. Он достиг своей цели. Настя с виноватым видом молча взяла его телефон, мило улыбнулась. Позвонила бабушке. Оказалось, что вовремя. К той уже успели наведаться решительно все кумушки-соседки, которые наблюдали сцену под окнами через щель в прикрытых шторах, и при этом ни одна из них не поспешила вызвать милицию. А когда внучка Зинаиды Семеновны из семьдесят третьей квартиры вырвалась и побежала, то они осторожно стали выглядывать во двор, сделав свою наблюдательную щель немного пошире, и, наконец, убедившись, что никакой опасности для них нет, принялись трезвонить в дверь несчастной Настиной бабушки с причитаниями и советами «вызвать милицию» и тому подобное… Бабушка успокоилась и велела передать «столь галантному рыцарю» слова признательности. Гера умилился оттого, что никто никогда его так не называл…

Они сидели в машине возле одного из подъездов огромного дома-города, и больше всего на свете Гере не хотелось расставаться с этим милым существом-эльфом, которое впорхнуло в его жизнь словно из какого-то другого сказочного измерения. Ему хотелось дотронуться до руки эльфа еще раз, но повода не нашлось – рана была обработана, а о фамильярности Гера и не мыслил. Он мгновенно понял, что этот маленький милый пришелец из другого мира требует очень нежного, деликатного обращения и долгого, терпеливого ухаживания. Иначе улетит, испугавшись, навсегда. Он поймал себя на мысли, что даже и не помышляет о сексе, что этот момент если и наступит, то очень и очень не скоро и будет так же желанен, как желанен оказывается покоренный альпинистом горный пик, когда вся сладостная тяжесть восхождения позади и вершина вот она, перед тобой, и что будет дальше, после восхождения, совершенно не важно.

Они немного поговорили. Насте пора было домой, где ждали ее родители, и она посетовала, что ей трудно станет объяснить наличие замазанной йодом царапины и синяков на запястье. Гера предложил подняться в квартиру вместе с ней, представив факт своего явления перед родителями в качестве аргумента и доказательства, но на сей раз получил твердый отказ. Тогда он во второй раз разыграл обиду, что было для него совершенно не тяжело, так как он и впрямь обиделся. Его натура стала вдруг брать верх над всей этой сиюминутной романтикой, и он поймал себя на мысли, что готов даже настоять на том, что Настя ему должна! Ведь он ее спас! Как он смог тогда сдержаться, одному богу известно. Гера понял, что сейчас самое время ретироваться под каким-нибудь благовидным предлогом. Важно было первому закончить разговор на какой-то обнадеживающей ноте, которой суждено было бы прозвучать в будущем. У него неплохо получилось. Во всяком случае, закончился тот вечер очень обнадеживающе:

– Настя, извини, но мне тоже пора. У меня сегодня дежурство в операционном блоке, а я на него почти опоздал, представляешь! Впервые за все годы работы в институте тень рискует пасть на мою безупречную репутацию человека-хронометра.

– Да… И ты сегодня будешь оперировать?

– Несомненно! Как минимум, одна срочная операция. Без нее не обходилось еще ни одно мое дежурство!

– Какой ты славный! Ты спасаешь людей, заставляешь их сердца вновь биться, словно часовщик, возвращающий жизнь умершему механизму, – это просто великолепно! У тебя самая благородная профессия на земле! Ты повторно даришь людям жизнь. Да, да! Сперва мама, а затем твой скальпель… Вот бы и я так хотела!

– Прости, мы ведь так и не поговорили об этом.

– О чем?

– О твоей профессии. Чем ты занимаешься?

– О! Я будущий журналист. Вернее, как журналист я уже состоялась – я специальный корреспондент журнала «Профиль», но диплома у меня пока что нет. Я студентка четвертого курса журфака МГУ.

– О! Кузница кадров отечественной журналистики! Как же, как же! Наслышан! Ты, наверное, очень хороший корреспондент, ведь «Профиль» – это серьезное издание!

– Видишь ли, в профессии журналиста, как и в твоей хирургии, самое важное – это «легкая» рука. Если ты умеешь писать, то любые, даже самые солидные издания с удовольствием подпишут с тобой трудовой контракт, и на зарплате тот факт, что у тебя в кармане еще нет диплома, никак не отразится. Редакторы будут приветливы и милы, ведь хороший журналист – это как актер, на которого «идет» публика. Ну а если ты только и можешь, как какая-нибудь Лиза Старикова, строчить свои жалкие пасквили в «Вестнике Коммерсанта», то ты так и просидишь всю свою жизнь в «пасквилянтах». Выше никогда не поднимешься.