Чтение онлайн

на грани, где жизнь превращается в смерть,
и смерть означает свеченье.


Но разве не жаль, что я раньше умру,
едва ощутив Бога ради,
как сердце щемят на английском ветру
твои золотистые пряди?


Так дай же ты хоть наглядеться пока,
побыть возле этого чуда…
Зачем ты так солнечна и далека,
что мне не добраться отсюда?


Уже все спокойней мой ищущий взор
минует холмы и нагорья,
не мня одолеть протяженный простор
взаимного счастья и горя.


Живу как ничей и молюсь на восток;
довольно, что долг мой несметен
и прядей твоих золотистый поток
утешно душист и бессмертен…

1992

ВОЗВРАЩЕНЕЦ

Все ж разумнее, чем имя замарать,
все ж надежнее, чем всуе ворожить,
все же родину я выбрал – помирать,
а как выбрал, оказалось – нужно жить.


То-то чести в этом выборе моем,
то-то выбор между щелью и дырой,
то-то выбор между ложью и враньем,
то-то выбор между скукой и хандрой…


Я не нужен ни деревьям, ни земле,
я не нужен ни себе, ни им, ни вам,
ни хвале не верю вашей, ни хуле,
ни словам не верю вашим, ни слезам.


Только верю я, что нужно – выбирать,
только верю я, что важно – дорожить,
все же родину я выбрал – помирать,
но покуда нужен Богу – буду жить.

1990

ЧУЖЕЗЕМНОЕ
венки сонетов

ЖУК И ЖАБА
Венок для герба

Магистрал

Я выпростался из этого языка,
Из этой речи правительства и генштаба.
Без имени, как люди и облака,
Живу, что всякая живность, что жук и жаба.


Чего догнала, зажала, взяла за бока,
Ты, речь отечества, взревновавшая баба?
Пусти на волю – жертва невелика,
Пусти в молчание лотоса и Пенджаба…


Пусти меня со своею женской охотой,
Я сам себя замордую работой,
Я сам умру незнамо когда и где.


Я так себя знаю, что время выть на луну и дорогу,
Я уже должен разве себе и Богу,
Речь отечества – не услада моей беде.

1

Я выпростался из этого языка —
В предлоги крокусов, в уклончивые междометья
Бледно-желтых нарциссов, в лицезренье цветка,
Смерть которого удостоверяет природу бессмертья.


И пока в Англии не берут за рукав, пока
В Тилфорде расцветают ивы в канун лихолетья,
Я придумываю герб и гляжу, откуда течет река
И куда утаскивает осыпающиеся соцветья.


Я не знаю, вернусь ли туда, где не нажил угла,
Но знаю, что земля гола и кругла,
И если бы не оскомина от державного ямба, —


Давно бы свалял дурака сгоряча,
Забыв, как задавал стрекача
Из этой речи правительства и Генштаба.

2

Из этой речи правительства и Генштаба,
Где было до смерти числиться малышней,
Я двинул туда, где мнились иного масштаба
И дело, и конь с копытом, и рак с клешней.


Теперь, под дубом в Тилфорде, напротив паба,
Сидя вполне отрешенно, квашня квашней,
Я постигаю, что всем иллюзиям хана и амба:
Волгу не стронешь до срока, как ни махай пешней.


Лед не трогался, господа присяжные заседатели!
На что же мы, Господи, воображение тратили,
Господи, прости меня дурака.


Грешному, с недостающим передним зубом,
Дай еще посидеть под тилфордским дубом
Без имени, как люди и облака.

3

Без имени, как люди и облака,
Я облазил полмира, гражданства не выбирая.
Под Южным Крестом такая ж, по сути, тоска,
Как под Малой Медведицей, – до последнего края.


До такого уж края, когда бесталанность сладка,
И трава под Сиднеем, заиндевелая и сырая,
Свидетельствует, что в Австралии май и зима близка,
А буран под Канберрой завершает картину рая.


Поди теперь жалуйся, что не жил в раю!
Жил, да только не в жилу и не в струю,
Жил, да боком – на манер лагунного краба.


Жил, да не жил, спал наяву,
А нынче снится, будто опять живу,
Живу, что всякая живность, что жук и жаба.

4

Живу, что всякая живность, что жук и жаба,
Рифмую редко – теперь почти никогда.
Счастье – это когда ничего, никакого скарба:
Хочу – шагаю, хочу – плыву, но куда,


Опять же, плыть? В свободных мозгах расслаба,
А по радио – воскресенье или среда —
Плавно полрумба влево – сплошная мамба,
Полрумба вправо – всебудничная лабуда.


Я почти все время молчу, и несложная это наука.
Когда б не работа до слепоты, была бы скука.
Да, была бы скука, наверняка.


Я так далеко ушагал от славянской речи,
Что почти разогнул хребет и расправил плечи:
Чего догнала, зажала, взяла за бока?

5

Чего догнала, зажала, взяла за бока,
Чего тебе надо?
Я уже не хочу ни этого раскаянного венка,
Ни меда, ни яда.


Я же и прежде не просил у тебя ни куска,
Ни яблока из замерзшего сада.
Я же честно вымаливал, как материнского молока,
Только горячей смолы твоего чудотворного лада.


Я же так обжег себе губы, что не разлепить.
Мне этого горя не знать и зелья не пить,
Я еще не настолько ослеп, чтоб не видеть ухаба.


Мягко стелешь, и скатерть дорога твоя,
Но жалишься, что пенжабская храмовая змея,
Ты, речь отечества, взревновавшая баба.

6

Ты, речь отечества, взревновавшая баба,
Дотянулась – достала и за бугром.
Да чем ответить на твое «мужика ба»,