Чтение онлайн

При этих словах он грозно встопорщил усики; был то солдат на диво исправный и, вынужденный ослушаться старших, поистине испытывал мучения. Но, поклявшись защищать замок до самой смерти, он считал себя вправе говорить такое.

Генерал подольский смешался и так ответил:

– Я полагал, на то было общее согласие.

– Нету нашего согласия! Мы здесь погибнуть хотим!
– вскричали офицеры.

А генерал:

– Рад это слышать, и для меня долг превыше жизни, а труса я никогда не праздновал и впредь не намерен. Останьтесь, ваши милости, на ужин, там легче договоримся...

Но они оставаться не хотели.

– У ворот наше место, не за столом!
– ответил маленький рыцарь.

Тем временем подоспел князь епископ и, узнав в чем дело, тотчас обратился к Маковецкому и маленькому рыцарю.

– Люди добрые!
– молвил он.
– У всякого на сердце то же, что у вас, и о сдаче никто не помышляет. Я послал просить о перемирии на четыре недели и так им написал: мы за это время королю нашему просьбу о вспоможении пошлем и дождемся от него указаний, а уж после - что бог даст.

Заслышав это, маленький рыцарь снова зашевелил усиками, оттого что и злость его взяла и смеяться хотелось от такого понимания военных дел. Он, солдат до мозга костей, в жизни ничего подобного не слыхивал: предлагать неприятелю перемирие, чтобы было время за подмогою послать.

Переглянулся маленький рыцарь с Маковецким и с другими офицерами.

– Это что же, шутка или всерьез?
– спросили несколько голосов.

И все примолкли.

– Ваше преподобие!
– сказал наконец Володыёвский.
– Множество войн я прошел - и татарскую, и казацкую, и московскую, и шведскую, а о таких аргументах не слыхивал. Да ведь не для того султан сюда прибыл, чтобы нам потрафлять, но чтобы свою выгоду блюсти. С какой же стати он на перемирие согласится, коль ему пишут, что нам в это время угодно за вспоможением послать?

– А не согласится, все останется как есть, - возразил князь епископ.

– Кто о перемирии молит, - Володыёвский ему на это, - тот страх свой выказывает и бессилие, а кто на подмогу рассчитывает, тот стало быть, в собственные силы не верит. Узнал о том из письма пес басурманский, и это нам вред причинило непоправимый.

Опечалился, заслышав такое, князь епископ.

– Я мог и не быть здесь, - молвил он, - да не покинул я в беде своих овец и теперь вот упреки терплю.

Маленькому рыцарю тотчас стало жаль достойного прелата, он упал к ногам его, поцеловал ему руку и так сказал:

– Упаси меня боже упрекать вас, но коль скоро у нас consilium*, я говорю, что мне опытность подсказывает.

_______________

* Совещание (лат.).

– Но что же делать? Пусть это mea culpa, но что делать? Как зло поправить?
– спросил епископ.

– Как зло поправить?
– повторил Володыёвский.

И задумался на мгновение, а после весело вскинул голову.

– А можно! Прошу, судари, всех со мною!

И вышел, а за ним офицеры. Четверть часа спустя Каменец до основания сотряс гром орудий. А Володыёвский, учинив вылазку с охочими людьми, напал на спящих в апрошах янычар и принялся крошить их, пока не рассеял всех и не отогнал к табору. После чего воротился к генералу, у которого застал еще ксендза Ланцкоронского.

– Ваше преподобие!
– сказал он весело.
– А вот вам и совет мой.

ГЛАВА LIV

После вылазки вся ночь прошла в стрельбе, хотя и отрывочной, а на рассвете дали знать, что несколько турков стоят возле замка, ждут, пока к ним выйдут для переговоров. Как-никак надобно было узнать, чего они хотят, и старейшины на совете поручили Маковецкому и Мыслишевскому объясниться с басурманами.

Чуть погодя к ним присоединился Казимеж Гумецкий, и они отправились. Турков было трое: Мухтар-бей, Саломи - паша Рущукский, и третий - Козра, толмач. Встреча состоялась под открытым небом за воротами замка. Турки при виде парламентеров стали кланяться, кончиками пальцев касаясь груди, губ и лба, поляки любезно их приветствовали и спросили, с чем они пожаловали.

На это Саломи сказал:

– О возлюбленные! Великая обида нанесена владыке нашему, все почитающие справедливость не могут не сокрушаться, и сам предвечный покарает вас, коли вы не образумитесь. Вы же прислали Юрицу, он челом бил визирю нашему и просил его о перемирии, а после того, едва мы, доверившись добродетели вашей, высунули головы из прикрытий и шанцев, вы принялись палить из орудий и, выскочив за городские стены, трупами правоверных устелили дорогу до самых шатров падишаха. Действия сии не могут остаться безнаказанными, разве что вы, мои возлюбленные, немедля замки и город нам отдадите, выказав тем великое свое сожаление и огорчение.

На что Маковецкий ответил:

– Юрица, пес этакий, инструкции нарушив, велел денщику своему еще и белый флаг вывесить, за что и будет наказан. Князь епископ приватно спрашивал, возможно ли перемирие, но ведь и вы, пока письма туда-сюда шли, по нашим шанцам стрелять не прекращали (а я сам тому свидетель, мне осколки каменьев в физиономию угодили), стало быть, и от нас перерыва в пальбе не вправе были требовать. Коль вы пришли перемирие предложить милости просим, а коли нет - передайте, любезные, владыке своему, что мы, как и прежде, намерены и стены, и город защищать до самой своей смерти или, вернее, пока вы в скалах этих смерть не найдете. Ничего более, любезные, сказать вам не имеем и желаем, чтобы бог продлил дни ваши и до глубокой старости жить вам дозволил.

Побеседовав таким образом, парламентеры разошлись.

Турки воротились к визирю, а Маковецкий, Гумецкий и Мыслишевский - в замок, где их забросали вопросами, с чем они отправили султанских посланников. Те пересказали требования турков.

– Вы их не примите, братья дорогие, - сказал Казимеж Гумецкий. Короче, эти псы хотят, чтоб мы до вечера им ключи от города отдали.

Поднялся шум.

– С нами не разживется пес басурманский, - слышалась полюбившаяся фраза.
– Не дадимся, с позором его отгоним! Не желаем!

Приняв такое решение, все разошлись, и тут же началась стрельба. Турки успели уже втащить на позиции много тяжелых орудий, и ядра, минуя валы, стали падать на город. Пушкари в городе и замках трудились в поте лица весь остаток дня и всю ночь. Полегших некому было заступить, некому было подносить ядра и порох. Только перед рассветом немного утихла канонада.

Но едва занялся день и на востоке заалелась окаймленная золотом полоска утренней зари, как в обоих замках забили тревогу. В городе проснулись все, кто спал, кучки сонных людей выходили на улицы, внимательно прислушивались.

– Приступ готовится!
– говорили люди, указуя в сторону замков.

– А что пан Володыёвский там ли?
– раздавались тревожные голоса.

– Там, там!
– отвечали им.

В капеллах замков били колокола, со всех сторон слышался барабанный бой. В неверном свете утра, когда в городе было сравнительно тихо, голоса эти звучали таинственно и торжественно. В ту же минуту турки приступили к утреннему намазу, шелест молитвы, подобно эху, обегал весь нескончаемый табор. Множество басурман зашевелилось у шатров. Из утреннего сумрака выступало нагромождение больших и малых шанцев, апрошей, тянувшихся длинной линией вдоль замка. И вдруг по всей длине этих укреплений взревели тяжелые турецкие пушки, громким эхом откликнулись скалы Смотрича, и поднялся грохот столь невообразимый и страшный, будто загорелись все громы-молнии, хранившиеся под спудом в небесных кладовых, и вместе с громадой туч рухнули на землю.