Чтение онлайн

Деревья падали все ближе, мои люди занервничали. Я успокоил, сказав, что или справимся, или уйдем.

Построили высокий деревянный щит, нарисовали морду паровоза, в местах, где глаза просверлили дырки. Начались тренировки.

Прыжки с шестом, Бубка отдыхает.

Попасть в дырку изображавшую глаз было нелегко. Еще труднее воткнуть копье под таким углом, чтобы древко спружинило и выкинуло воина вверх. Ну и при падении за щитом не сломать шею. Чтобы избавить воинов от ненужных травм, там навалили кучу сухой травы.

Мои люди хмурились, для местных было развлечение, и первое соприкосновение со спортивными состязаниями для той цивилизации. Я явился первооткрывателем.

Вся деревня сбегалась смотреть на тренировки, болели за своих, делали ставки, хлопали и свистели.

Наконец паровоз проехал так близко, что его увидели. Смех и крики стихли. Тренировки стали проходить в тишине и с максимальной концентрацией. Осталось поднять токсичность яда, и выбрать направление, куда бежать, если опять не подействует.

Впрочем, с ядом было все вполне понятно. Токсичность возрастала при голоде или травме, перед смертью она достигала максимальных значений, повышая, таким образом, шансы на выживание особи. К умирающим поэтому старались не приближаться.

И еще существенный момент: яд надо собирать непосредственно перед использованием. Он достаточно нестойкий, иначе мы бы за обедом рисковали отравиться собственным токсином.

Паровоз валил деревья уже рядом с деревней. Я сказал старейшине, что пора.

Моих людей взяли перед рассветом, тепленькими. Выволокли на улицу и прибили к стенам домов. Бабы орали, но на них не обращали внимания. Морить голодом времени не было, охоту я назначил на завтра, поэтому прибегли к пыткам. Пока боль, ненависть и страх повышали токсичность яда, я отбирал спортсменов для завтрашнего выступления. Наконец, команда была сформирована, и я лично прошелся по распятым, соображая, что еще можно у них отрезать, чтобы смерть наступила вовремя, не раньше и не позже.

Я выныривал из погружений, стряхивал дубленую шкуру, убеждался, что яда в зубах нет, пил свой кофе и выходил в интернет, но чувствовал, что рептилоид шевелится где-то в затылке, а жена стала говорить, что у меня взгляд иногда становится очень неприятным. В ответ я смеялся, хотя о возможной шизофрении не забывал.

Но мне нравилась та цивилизация, что первобытная, что космическая. Это была цивилизация силы. Одной только силы, и ничего кроме силы. У рептилоидов не было религии, и никакой загробной жизни. Не было искусства: ни ставни на деревенские окна не резали, ни даже черных квадратов не рисовали. И не было любви. Ни к чему, даже к женщинам. Женщины вообще воспринимались ими как нечто однородное. Нет, они различали: выше, ниже, толще, худее, старше, моложе. Но у рептилоидов не было понятия красоты. Все бабы были на одно лицо. Возможно, из-за отсутствия мимической мускулатуры. Еще у баб не было сисек, молоком же детенышей не выкармливали. Помню, какими отвратительными поначалу казались человеческие женщины. Грудь, а еще волосы, особенно на гениталиях. Потом попривык, конечно, а что делать, не крокодилиц же трахать. Но до сих пор, предпочитаю маленькую грудь, и счастлив, что эпиляция опять вошла в моду, как в античные времена.

С одной стороны, рептилоидам скучновато, конечно, без красивых женщин, с другой, удобно, отсутствовала конкуренция. А веселье обеспечивала конкуренция за силу, как у Дона Хуана Кастанеды – «охотник за силой». Здесь все были такими охотниками, и наверх лезли исключительно по головам.

Тем ни менее, они сумели построить какое-то жизнеспособное общество, друг друга не перегрызли. Впрочем, чему удивляться, в волчьей стае тоже выстраивается иерархия и царит порядок. А упомянутый уже Третий Рейх также был миром закона и порядка или контроля и учета.

Но сила мне нравилась, плечи расправлялись, голова поднималась, позвоночник выпрямлялся. Жена заметила, что я вроде стал выше ростом. Я удивлялся: как же так, я вегетарианец, меня реально подташнивает в мясных рядах на рынке, а вдруг чувствую родство с этой людоедской цивилизацией. Видимо, природу не обманешь.

– Первая пара пошла! – крикнул я, и двое воинов бросились вперед.

– Вторая! – и махнул рукой.

Сработали четко, как на тренировке. Погибли только двое. Один не попал в глаз, и копье бесполезно скользнуло по стальной шкуре, а сам воин упал под ноги паровозу. Другой не сумел правильно вонзить копье, его не подбросило, и воин тоже свалился перед чудовищем.

Паровоз наехал на них и остановился. Загудел, выпустил клубы пара и больше не двигался. Единственный оставшийся глаз выглядел остекленевшим. Сдох? Или еще очухается?

Мы сутки боялись к нему подойти. Выставили дозорных, воткнули копье в последний глаз. Ждали.

Наконец, заметили, что паровоз начал остывать. Все-таки сдох. Старейшина приказал устроить праздник.

Когда веселье закончилось, мы обязали паровоз веревками, подсунули бревна и всей деревней повалили на бок.

Живот представлял собой такую же броневую плиту, но пасть была открыта, и туда с легкостью мог забраться взрослый человек, в смысле рептилоид. Других отверстий на его теле мы не обнаружили. Как же твари размножаются? Наверное, через рот и размножаются, что туда, что оттуда.

Потрошить его мы тоже начали со рта. И мясо оказалось на удивление вкусным.

Так паровозы могли бы и вымереть, мы бы их сожрали, как первобытные люди мамонтов. Охота на них, конечно, была сопряжена с большим риском. Да, что там риском, напрямую требовала человеческих жертв. Паровоз убить, это не допла завалить. Но мы сумели их использовать не только как еду. Мы сумели их одомашнить. Подбирая дозу яда приводить их в состояние сомнамбулизма и ездить на них в этом состоянии. А дальше с развитием науки вообще войти в симбиотические отношения и даже выращивать паровозов с заданными свойствами. Так что к началу космической эры диких, свободно живущих паровозов на планете не осталось – только картинки в детских учебниках, там же, кстати, где писалось и обо мне – Великом Объединителе Племен.

И памятник мне в каждом городе. Жалкая попытка придумать какой-то суррогат религии. Как я вижу это теперь, с высоты своей четырех, шести, восьми(?) тысячелетий земной истории.

Религии у рептилоидов не было, но письменность была. И образование было, и наука, и медицина, и все что положено для освоения космоса. Да и такого освоения, которое и не снилось нашим мудрецам. А вот литературы не было. Никому не приходило в голову написать что-то бесполезное. А возможно, что подобные попытки и были, но пресекались, были наказуемы и тайны. О подобных вещах я судить не мог, мое проникновение в рептилоидные жизни было недостаточно глубоким.

Скинул почитать дочке. Через неделю она позвонила.

– Пап, ты там на кислоте или грибах?

Я пожал плечами.

– Не поверишь, в сухую.

– Не верю, – засмеялась она. – Финал-то придумал?

– Финал известный: все в землю ляжем, все прахом станем.

– Пап!

Я подмигнул.

– Скажу маме, чтобы последила за тобой.

– Она следит.

Засмеялись оба.

– Допишешь, присылай, – дочь положила трубку.

Я потер виски. Встал, подошел к окну, посмотрел на небо. Лох, лох, лох, трах тибидох тох, тох. Хоттабыч, блин. Только рассказики кропать и могу. Зарычал. С кем мы тогда воевали? С кем?