Чтение онлайн

— Что же случилось с ней?

— После смерти принца титул унаследовал его сын от раннего брака. Он прогнал Чо-Линь.

— Она вернулась в свою семью?

— Нет. Такие женщины обычно становились монахинями — буддистскими или даосскими. В монастырях их больше уважают, чем в родных семьях. Жизнь, постоянно занятую медитацией, нельзя назвать счастливой, однако многие находят ее вполне достойной. Иногда я думаю, не стать ли и мне монахом.

— Я понимаю, почему такая жизнь привлекает людей.

— Ты? В самом деле? — Он с интересом смотрит на Камиля. — Я не думал, что ты склонен к созерцанию. Почему-то не могу представить тебя часами размышляющим о цветении сливы.

Камиль смеется:

— Ты плохо меня знаешь.

— В таком случае позволь выразить мое почтение.

— Расскажи мне о стихотворении.

— Это горькие строки. Они написаны после смерти принца. — Берни делает большой глоток раки и запивает водой. — Однако стихотворение призывает к действию, а не к созерцанию. Меня всегда интересовало, к кому обращается поэтесса. Кто этот самый «он», кому принадлежит кисточка? Кого она имела в виду?

— Так вот чем занимаются исследователи литературы, — замечает Камиль, хитро улыбаясь. — Так коровы едят траву. Сначала жуют, потом переваривают, извергают пищу и жуют снова.

Берни разражается таким бурным смехом, что чуть не роняет стакан с напитком.

— И все мы знаем, что получается из еды в итоге! — Вытерев слезы, он добавляет: — Из тебя получился бы хороший литературный критик. — Насмеявшись вдоволь, Берни размышляет: — У нее был любовник, ученый по имени Кунь, который опубликовал несколько яростных статей, призывавших к проведению реформ. Он спешно покинул Пекин в тот же год, когда исчезла Чо-Линь. Предположительно отправился в Гуанчжоу. Интересно, не правда ли? Возможно, именно он владел чудесной кистью. — Берни поднимает стакан. — За любовь и революцию.

Камиль колеблется, затем чокается с Берни и ставит стакан на стол, не прикоснувшись к напитку.

— При чем здесь революция?

— Через несколько лет после того, как они покинули Пекин, была предпринята попытка избавиться от маньчжурцев. Она не имела успеха, но предала некий романтический флер отношениям между нашими любовниками.

— Это стихотворение хорошо известно?

— Вовсе нет. Не уверен, что оно опубликовано. Я нашел его в рукописном списке. Похоже, у одного из обитателей дворца Долмабахче есть такой же экземпляр. Хотя я не знаю здесь ни одного китаеведа, кто мог бы перевести такой текст.

— Почему ты считаешь, что кулон находился в замке Долмабахче? Может быть, он из дворца Йилдыз.

— Но там в основном живут женщины, правильно? Только они носят такие кулоны.

— И читают китайскую поэзию?

— Вряд ли. У некоторых из них отличные преподаватели, однако выучить китайский очень трудно. Не исключено, впрочем, что у султана есть наложница-китаянка.

— Во дворце предпочитают черкешенок. Хотя в имперском гареме содержатся сотни женщин разных национальностей.

Камиль смотрит в потолок.

— Полагаю, ожерелье не даст нам ключ к разгадке. Скорее всего владелец отличался изысканным вкусом. Вероятно, украшение иностранного происхождения. — Он переворачивает его. — А что можно сказать о печати?

Берни улыбается только губами, его глаза абсолютно серьезны. Взгляд задумчив, будто он погрузился в далекие воспоминания и настоящее уже почти ничего для него не значит. Потом американец качает головой и смотрит на Камиля.

— Странная вещь. Тут я тебе ничем не могу помочь. Возможно, кулон изготовлен за границей, где и расписан китайскими иероглифами. Затем он каким-то образом оказался в Стамбуле. Здесь и появилась монограмма тугры. Не исключено также, что во дворце есть любитель китайской поэзии, который сделал надпись, а потом подарил кулон Мэри.

Камилю кажется, что Берни недоговаривает.

— Возможно. Мэри прожила здесь почти год. Но кто же во дворце знает китайский?

За исключением Берни. Камиль хмурится. Нужно бы узнать побольше о своем новом друге. Эта мысль печалит его. Судья встает и откланивается, ссылаясь на то, что у него назначена деловая встреча.

Юноша набивает золотистым ароматным табаком чашу трубки кальяна старика. Когда тот наклоняется к трубке наргиле, Камиль видит завитушки коротких волос и кромки ушей.

Ферат-бей ждет ухода юноши и делает добрую затяжку. Потом поворачивается к Камилю и говорит:

— Мне особенно нечего и рассказывать. Мы тогда обыскали весь район. Никаких зацепок.

Они сидят в чайной квартала Баязет, неподалеку от Большого базара. Заведение находится в одном из зданий, примыкающих к древней мечети. День подходит к концу, дождь барабанит по мостовой. Прохладно. Они сидят на скамье, укрыв ноги полами халатов. Какой-то старик возлежит в дальнем конце помещения. Глаза закрыты, рука с заскорузлой кожей сжимает мундштук наргиле. В воздухе стоит приятный запах табака и сухого дерева.

Камиль вставляет в рот янтарный мундштук и делает глубокую затяжку. За окном темнеет. Судья поправляет наброшенную на плечи шерстяную накидку.

Бывший начальник полиции — жилистый седовласый человек с лицом в глубоких морщинах, но с руками, на удивление, совершенно не тронутыми временем.

— Мы сразу же занялись семейством Исмаила-ходжи. Ведь тело найдено вблизи его владений, и больше там нет никаких домов.

— Да, — соглашается Камиль. — Туда следовало заглянуть в первую очередь. Нашли что-нибудь?

Ферат-бей молчит, пристально глядя на угли в печке, затем поворачивается к Камилю. Он болезненно переживает то, что Камиль не сразу обратился к нему. Офицер считает судью высокомерным. Ничего удивительного, ведь его отец — паша и бывший губернатор Стамбула. И все же, принимая во внимание разницу в возрасте, Камилю следовало бы говорить с ним более почтительно. Установленные нормы, этикет нарочно придуманы ради выражения уважительных чувств. Существуют особые обороты речи, смягчающие разговор и уводящие от прямых ответов на слишком откровенные вопросы. Общие фразы, многословие — как зимняя набивка на копытах лошадей. Грубая правда остается привилегией пожилого и мудрого. «А чему я могу научить этого выскочку?» — с горечью думает Ферат-бей Он в свое время потерпел неудачу, не повезет и этому дерзкому молодому человеку.

— Кто конкретно жил в доме ученого в то время? — спрашивает Камиль.

Старик вздыхает и отвечает не спеша, давая понять, что ему не нравится разговор в форме допроса.

— Сам Исмаил-ходжа, его сестра и племянница. Да еще гувернантка племянницы, француженка. Садовник и конюх также проживали в усадьбе. Днем из деревни приходили служанки и повар.

Ферат-бей умолкает и затягивается кальяном. Камиль терпеливо ждет, пока он дымит трубкой. Однако тот и не думает продолжать рассказ, и тогда судья торопит его.