Чтение онлайн

– Как ты всё вытерпел? – с сочувствием в голосе сказал Песков. – Это же пиздецки тяжело и наверняка больно?!

– Первые года два я практически не вылезал из госпиталей, если б не они, я бы убил себя гораздо раньше. Может быть, сразу, как только окреп. Но, потом смерился, привык, нашёлся смысл – уцепился за жену, как за спасительный круг, которую гнал от себя в надежде, что уйдёт, а она осталась. Как–то договорились, что попробуем жить вместе – ради сына. Последующие пять–семь лет я жил вполне активной жизнью: перевёлся в Москву, продолжил служить в спецназе, старался не отставать от братишек, занимался спортом, домашними делами, сыном… – Егор замолк, словно вспомнив что–то тяжёлое, осёкся, будто обжёгся кипятком, глотнул остывшего чаю, – вместе с этим, часто пил, думал, так притупить боль, жалел себя, требовал жалости к себе у жены, попусту изводил её и сына, до тех пор, пока они от меня не ушли… Ведь это не вся беда целиком – когда ты с протезом… даже с протезами ты всё равно – без ноги и руки: да – вернулся, да – с войны, да – едва выжил, чудом уцелел, но, можно ли назвать это целым? – выставил Егор протез. – Беда остаётся в тебе, она никуда не уходит… Она не заметна, её не видно сразу, если ты не живёшь с человеком бок о бок, потому что она здесь… – он поднёс искусственный палец к виску, – …в голове. Со мной всегда это чувство, что я умер там – в чёртовой воронке… Я этот подрыв внутри себя чувствую, как живёт, а сам я – умер… Когда живешь с руками и ногами как устроено, привык и думаешь – так будет всегда и вдруг жизнь без жалости забирает у тебя ногу или руку – так не хочется расставаться со всем этим… Это ведь очень трудно – бороться каждый день со всем миром, с самим собой, с тем, что невозможно делать без руки или ноги… или – без того и другого сразу.

– Блядь, мне этого даже не представить! – сказал Виктор проникновенно.

Егору вдруг померещилось, будто он тянет Пескова взашей в воронку своей катастрофы.

– Сейчас же ты в норме! – жизнеутверждающе заявил Песок. – Смотришься – супер прикольно! Ты же выбрался?

– Нет, Вить, не выбрался. Я оказался слабаком, не смог удержать эту силу. Я растратил её на поиски загадочного тумблера, который, рассчитывал, разом отключит глубокое чувство безысходности и крушение прежней жизни… Но, никакого тумблера не оказалось и дело было ни в нём…

– В чём тогда?

– В семье, – сказал Егор с горечью. – В семье: в жене и сыне; моя сила была в них с самого начала. Я пренебрёг этой силой. Я её попросту проебал!

– Где они теперь? – осторожно спросил Витька, чувствуя, что ступает на чужую запретную территорию.

– В Москве… – сказал Егор.

– Так чего ты уехал от них?

– Мы уже два года не вместе, – сказал Егор, потеряв голос и закашлявшись как старик прокуренным горлом.

– А хотел бы? – прицепился Витька.

– Больше жизни… – признался Бис так жалостливо, что Песков, какое–то время назад ощутив излучаемую человеком напротив магическую силу при одном только упоминании о спецназе, вдруг увидел его ничтожность и уязвимость, будто выданная авансом ценность была вручена зазря и теперь он, Виктор, может совершенно законно и обоснованно забрать её, лишить этого права и даже справиться с эти жалким калекой–спецназовцем одной левой.

Так случается часто, что молодые люди, вроде Пескова, не всегда со зла, а в силу возраста и характера, неспособны иначе дифференцировать себя с обществом, кроме как установив свою собственную уникальность исключительно по факту вероятного доминирования или физического превосходства над другими, проще говоря, при помощи кулаков. Как и многие, Виктор Песков допускал это несознательно.

– Так чего ты тут! – понизив голос, сказал Витька, будто злясь.

– Уже поздно… Слишком долго я не считался с ними, считая семьёй спецназ: «Это моя семья! – говорил я. – Другой семьи не будет!» – так я думал. Знал, ведь, что прекрасно спецназ обойдётся без меня… и боялся, что я без него – нет. Весь смысл моей кропотливой борьбы тогда заключался в службе в спецназе, в поддержке братишек, в преодолении себя ради того, чтобы вновь оказаться с ними на войне. А для чего мне это было нужно – я ответить не мог… Однажды в госпиталь приехала женщина, звали её – Мэри Бушуева. Солдатики, за её кукольный вид и немного угловатую походку, прозвали – Мэри Поппинс. Выглядела потрясающе, не хватало только шляпы и зонтика, чтобы летать. Она была первой и, наверное, до сих пор остаётся единственной женщиной в стране покорившей знаменитый Нью–Йоркский марафон… Помню: март, в Москве еще лежал снег, а в коридоре главного военного госпиталя Бурденко, какая–то женщина вкусно так рассказывает, что в Зугдиди, – это в Грузии, – уже вовсю цветут цветы и мандарины… Я тогда, лежал в палате, а у меня в голове запах цветущих мандариновых деревьев стоял – так она вкусно рассказывала. Она могла без конца говорить о Грузии, о тамошних людях, их жизни, о грузинском гостеприимстве, ну, как любой о родной любимой земле… Ты когда–нибудь был в Грузии?

– Нет, никогда, – покрутил головой Песков.

– Я тоже… Тогда – у меня по Грузии слюни текли, как хотелось там оказаться, а с августа восьмого совсем перестал думать, какая–то вина появилась необъяснимая… Мэри была без одной ноги – правой – ещё в детстве на каком–то семейном празднике к ним во двор залетел грузовик и придавил её к дому – ногу отрезали; но я в жизни не встречал более счастливого и жизнерадостного человека. Она как живая розетка заряжала меня энергией, правда, ненадолго. После – всё равно возвращалась моя тянучая тоска… Обо всём она говорила такими простыми словами, и я никак не мог взять в толк, как она это делала. О своей безграничной радости говорила: «…я не умная женщина, поэтому мне всё легко в жизни удаётся. Когда много думаешь, как начать, всегда находятся тысячи причин ничего не делать». О своём протезе говорила: мой протез–«мерседес»… Потом, она рассказала мне о марафоне и протезе, на котором я когда–нибудь смогу побежать… буквально, бежать, – сказала она… Затем ко мне пришло осознание, что жизнь, которую я жил, направленная на защиту Отечества, закончилась. Если ты военный – твое предназначение воевать. Быть спецназовцем с оговоркой «годен с ограничениями», сидеть в штабе – меня не устраивало, и я принял решение об увольнении. Просто понял, что всё, что я мог отдать Родине, я отдал. Пришло время подумать о своей настоящей семье, но к тому моменту от семьи уже мало что осталось.

– А эта, твоя Мэри, симпотная?

– Она была замужем, – догадался Бис в чём дело. – Вышла – уже без ноги…

– Не, ну, а что? – сказал Витька. – Я тут, в «инсте» видел тёлочку – глазки, реснички, губки, как у уточки, сисечки, попка, ну, просто огонь! – Витька шумно втянул воздух ртом, «подобрав» распущенные слюни, которых не было, – …тоже протез ноги, но красивый… почти как твой, но посочнее цветом… как «Феррари»! Я после знакомства с тобой обращаю на таких людей внимание, – да!.. Короче, я б ей вдул! – признался Витька. – Реально! Ну, чего ты так смотришь?

На лице Биса застыло изумление, будто он подавился рыбьей костью.

– Бля, у тебя лицо, когда ты так… как у маньяка! Правильно, тебе тёлки не дают! И я б не дал, а вот ей с протезом – реально бы вдул!

– Дурак, ты, Витька! Ой, дурак! Двадцать три года – и такой, блядь, дурень?! – смеясь одними уголками рта, сказал Егор. – В твоём возрасте – я уже ротой командовал, два ранения получил, у меня жена и сын были… – снова вспомнил Егор, – …а у тебя – одно на уме?!

– Ты потому несчастный такой, что всё у тебя в прошедшем времени! – сказал в ответ Песок. – А у меня, – в будущем! Как раз к мои тридцати шести! И то не всё, всего не надо: командовать – не моё, ранения – спасибо, ни к чему… В двадцать три у меня план: вдоволь натрахаться!

– Давай–давай, герой–осво… осеменитель!

– Это, может, патология какая–то, Егор? – осторожно спросил Песков. – Протез меня теперь не сильно смущает! Даже наоборот…

– Если ты насчёт девушки на протезе, то тебе так кажется, – развеял Егор сомнения. – Это твоя дурная фантазия, извращенец! Вот, посмотришь: она ровно до момента, когда ты увидишь её без протеза, без «Феррари», как говоришь; пока не окажешься с ней в постели – она ведь не будет в постели с протезом? Всему виной телевизор и всякая толерантная хуйня по разным поводам! Для начала: вспомни своё лицо, когда я протез прилаживал!.. Но – твой интерес, как и испуг – это совершенно нормальная реакция на такого человека, ведь это искажение тела, не норма. Я это понимаю так, и другие, думаю – тоже. Поэтому добиваться особой толерантности у окружающих не вижу смысла. Я чаще скрываю протезы… хотя, иной раз, с удовольствием, могу одеть шорты или проехаться в общественном транспорте. В основном я и так езжу на нём, это единственная льгота, которой я пользуюсь ежедневно. Мне там уступают место, в основном, бабушки, но я не сажусь. Вообще, уступают многие: чаще – женщины, иногда – молодые люди. Если еду далеко, конечно, сажусь, пока не зайдёт какая–нибудь типичная профурсетка и не скажет: «Молодой человек, какого чёрта вы сели на место для инвалида!». И я всегда вежливо говорю, что, если скажу – ей станет стыдно, и, как правило, она смущённо уходит. Но если не сработало – задираю штанину, нажимаю на протезе кнопку, нажав которую нога совершает вращение на триста шестьдесят градусов, и барышня исчезает.

– Ага! Ты лицо своё… вежливое, видел? – улыбался Песок от удовольствия. – А протез такой как достался?

– Когда Мэри Леонтьевна рассказала о протезе, на котором я смог бы бежать – занялся марафоном. В Чечне, во время войны, мне много приходилось ходить пешком, маршруты войсковых колонн простирались на многие километры от одних застав до других, самое большее, что мне приходилось преодолевать за день – тридцать километров в полной боевой экипировке… К тому же, после подрыва у меня появились сопутствующие проблемы с артериальным давлением, появлялись напряжение и панические тревоги, – так врачи называют возбуждение на уровне коры головного мозга, – поэтому, как только давление о себе заявляло мне первым делом хотелось пробежаться, просто перейти с шага на бег. Но на том протезе, который был, это было невозможно. Вот, тогда я и решил заняться марафонской ходьбой, попробовать…

Появилась официантка с подносом, на котором парила тарелка с борщом, пампушками с чесноком, блюдце со сметаной и горчицей, нарезка сала с чёрным хлебом и зелёным лучком.

– Второе будет позже, – предупредила она.

Песков уставился пустыми голодными глазами на Биса.

– Нихуяси ты набрал! – сказал он.

– Это всё идёт к первому… – пояснила официантка.

– Попробуй пока сало… – сказал Егор, – …вот, хлеб, – ткнул он в хлебную тарелку, занеся ложку над паром. – Хорошо не левую оторвало… – признался Бис радостно, следя, что скажет на это Витька, но, тот ничего не ответил, был занят, – …повезло, что левша, всё полегче даётся!