Боярышник листвой в саду поник,Где донна с другом ловят каждый миг:Вот-вот рожка раздастся первый клик!4Увы, рассвет, ты слишком поспешил…– Ах, если б ночь господь навеки дал,И милый мой меня не покидал,И страж забыл свой утренний сигнал.8Увы, рассвет, ты слишком поспешил…Под пенье птиц сойдем на этот луг.Целуй меня покрепче, милый друг, —Не страшен мне ревнивый мой супруг!12Увы, рассвет, ты слишком поспешил…Продолжим здесь свою игру, дружок,Покуда с башни не запел рожок:Ведь расставаться наступает срок.16Увы, рассвет, ты слишком поспешил…Как сладко с дуновеньем ветерка,Струящимся сюда издалека,Впивать дыханье милого дружка.20Увы, рассвет, ты слишком поспешил!Красавица прелестна и милаИ нежною любовью расцвела,Но, бедная, она невесела, —24Увы, рассвет, ты слишком поспешил!
150
Р. – С. 461, 113. Песня принадлежит к жанру альбы, одному из наиболее ранних в поэзии трубадуров и сохранивших связь с народным творчеством. Здесь еще нет сложной и обильной рифмовки, столь чтимой трубадурами.
I. Отогнал он сон ленивый,Забытье любви счастливой,Стал он сетовать тоскливо:– Дорогая, в небесах5Рдеет свет на облаках.Ах!Страж кричит нетерпеливо:«Живо!Уходите! Настает10Час рассвета!»II. Дорогая! Вот бы диво,Если день бы суетливый [152]Не грозил любви пугливой,И она, царя в сердцах,15Позабыла вечный страх!Ах!Страж кричит нетерпеливо:«Живо!Уходите! Настает20Час рассвета!»III. Дорогая! Сколь правдивоТо, что счастье прихотливо!Вот и мы – тоски пожива!Ночь промчалась в легких снах —25День мы встретили в слезах!Ax!Страж кричит нетерпеливо:«Живо!Уходите! Настает30Час рассвета!»IV. Дорогая! СиротливоЯ уйду, храня ревнивоВ сердце образ горделивый,Вкус лобзаний на устах, —35С вами вечно я в мечтах!Ах!Страж кричит нетерпеливо:«Живо!Уходите! Настает40Час рассвета!»V. Дорогая! Сердце живо —В муке страстного порыва —Тем, что свет любви нелживойВижу я у вас в очах.45А без вас я – жалкий прах!Ах!Страж кричит нетерпеливо:«Живо!Уходите! Настает50Час рассвета!»
151
Р. – С. 461, 193. Эта песня также альба, но в ней уже наблюдается унисонность, проходящая через все пять строф, и комбинация строк, разных по количеству слогов, что придает стиху изящное разнообразие.
152
Ревнивый супруг здесь не упоминается, но вся ситуация говорит о страхе любящих перед ревнивцем, которому предстоит стать традиционным персонажем у трубадуров.
I. Все цветет! Вокруг весна!– Эйя! —Королева [154] влюблена,– Эйя! —5И, лишив ревнивца сна,– Эйя! —К нам пришла сюда она,Как сам апрель, сияя. [155]А ревнивцам даем мы приказ:10Прочь от нас, прочь от нас!Мы резвый затеяли пляс.II. Ею грамота дана,– Эйя! —Чтобы, в круг вовлечена,15– Эйя! —Заплясала вся страна– Эйя! —До границы, где волнаО берег бьет морская.20А ревнивцам даем мы приказ:Прочь от нас, прочь от нас!Мы резвый затеяли пляс.III. Сам король тут, вот-те на!– Эйя! —25Поступь старца неверна,– Эйя! —Грудь тревогою полна,– Эйя! —Что другому суждена30Красавица такая.А ревнивцам даем мы приказ:Прочь от нас, прочь от нас!Мы резвый затеяли пляс.IV. Старца ревность ей смешна,35– Эйя! —Ей любовь его скучна,– Эйя! —У красавца так стройнаОсанка молодая.40А ревнивцам даем мы приказ:Прочь от нас, прочь от нас!Мы резвый затеяли пляс.V. В общий пляс вовлечена,– Эйя! —45Королева нам видна,– Эйя! —Ни одна ей не равнаКрасавица другая.А ревнивцам даем мы приказ:50Прочь от нас, прочь от нас!Мы резвый затеяли пляс.
153
Р. – С. 461, 12. Песня принадлежит к жанру баллады, подобно жанру альбы, не утратившему связи с фольклором. Все содержание песни говорит, что перед нами плясовая хороводная песня, относящаяся по происхождению к народной весенней обрядности. Не исключено, что эта песня была связана с драматизированной игрой, во время которой из хоровода подданных «королевы весны» изгонялся скучный «старый король», символизирующий одновременно и зимнюю стужу, и нелюбимых старых мужей.
154
Королева– т. е. выбранная «королева» весеннего праздника.
155
По условиям климата апрель был в Провансе самым расцветом весны.
I. Ненастью наступил черед,Нагих садов печален вид,И редко птица запоет,И стих мой жалобно звенит.5Да, в плен любовь меня взяла,Но счастье не дала познать.II. Любви напрасно сердце ждет,И грудь мою тоска щемит!Что более всего влечет,10То менее всего сулит, —И мы вослед, не помня зла,Опять стремимся и опять.III. Затмила мне весь женский родТа, что в душе моей царит.15При ней и слово с уст нейдет, [158]Меня смущенье леденит,А без нее на сердце мгла.Безумец я, ни дать ни взять!IV. Всей прелестью своих красот30Меня другая не пленит, —И если тьма на мир падет,Его мне Донна осветит.Дай бог дожить, чтоб снизошлаОна моей утехой стать!35V. Ни жив ни мертв я. Не грызетМеня болезнь, а грудь болит.Любовь – единый мой оплот,Но от меня мой жребий скрыт, —Лишь Донна бы сказать могла,80В нем гибель или благодать.VI. Наступит ночь иль день придет,Дрожу я, все во мне горит.Страшусь открыться ей: вот-вотОтказом буду я убит.35Чтоб все не разорить дотла,Одно мне остается – ждать.VII. Ах, если б знать мне наперед,Чем эта встреча мне грозит…Как улыбался нежный рот!40Как был заманчив Донны вид!Затем ли стала мне мила,Чтоб смертью за любовь воздать?VIII. Томленье и мечты полетМеня, безумца, веселит,45А Донна пусть меня клянет,В глаза и за глаза бранит, —За мукой радость бы пришла,Лишь стоит Донне пожелать.IX. Я счастлив и среди невзгод,50Разлука ль, встреча ль предстоит.Все от нее: [159] велит – и вотБезроден я иль родовит,Речь холодна или тепла,Готов я ждать иль прочь бежать.66X. Увы! А ведь она моглаМеня давно своим назвать!XI. Да, Серкамон, хоть доля зла,Но долг твой – Донну прославлять. [160]
156
Серкамон– буквально «странствующий по свету»; это прозвище говорит о принадлежности поэта к жонглерам, т. е. странствующим певцам, не столько слагателям, сколько исполнителям чужих песен. Серкамону приписывают в настоящее время (правда, с некоторыми оговорками) девять песен.
157
Р. – С. 112, 4. Вместо традиционного весеннего запева Серкамон дает здесь изображение осени, более соответствующее выражаемой им любовной тоске. Девять шестистрочных унисонных строф с мужскими рифмами отделяются одна от другой парой соседящих рифм. Два дополнительных двустишия, не упоминающих, в противоположность торнадам, адресатов песни, скорее могут быть сочтены просто концовками, подводящими ей итоги.
Признание верховного влияния Донны на характер и поведение лирического героя, однако здесь нет речи о влиянии на его творчество, как это было у Вентадорна.
160
Здесь сформулировано одно из основных требований куртуазии.
I. В час, когда разлив потокаСеребром струи блестит,И цветет шиповник скромный,И раскаты соловья5Вдаль плывут волной широкойПо безлюдью рощи темной,Пусть мои звучат напевы!II. От тоски по вас, далекой,Сердце бедное болит. [163]10Утешения никчемны,Коль не увлечет меняВ сад, во мрак его глубокий,Или же в покой укромный [164]Нежный ваш призыв, – но где вы?!15III. Взор заманчивый и томныйСарацинки помню я,Взор еврейки черноокой, —Все Далекая затмит!В муке счастье найдено мной:20Есть для страсти одинокойМанны [165] сладостной посевы.IV. Хоть мечтою неуемнойСтрасть томит, тоску струя,И без отдыха и срока25Боль жестокую дарит,Шип вонзая вероломный, —Но приемлю дар жестокийЯ без жалобы и гнева.V. В песне этой незаемной —30Дар Гугону. [166] Речь моя —Стих романский [167] без порока —По стране пускай звучит.В путь Фильоль, [168] сынок приемный!С запада и до востока —35С песней странствуйте везде вы.
161
С именем этого поэта связана одна из самых популярных легенд о возвышенной любви трубадуров. В старинной «биографии» поэта, составленной, по-видимому, в XIII в., читаем: «Джауфре Рюдель де Блая был очень знатный человек – князь Блаи. Он полюбил графиню Триполитанскую, не видав ее никогда, за ее великую добродетель и благородство, про которое он слышал от паломников, приходивших из Антиохии, и он сложил о ней много прекрасных стихов с прекрасной мелодией и простыми словами. Желая увидеть графиню, он отправился в крестовый поход и поплыл по морю». На корабле знатный трубадур заболел, и его умирающего привезли в Триполи. «Дали знать графине, и она пришла к его ложу и приняла его в свои объятия. Джауфре же узнал, что это графиня, и опять пришел в сознание. Тогда он восхвалил бога и возблагодарил его за то, что бог сохранил ему жизнь до тех пор, пока он не увидел графиню. И, таким образом, на руках у графини он скончался. Графиня приказала его с почетом похоронить в соборе триполитанского ордена тамплиеров, а сама в тот же день постриглась в монахини от скорби и тоски по нем и из-за его смерти» (перевод М. Сергиевского).
Блая– город, входивший в те времена в феод графов Ангулемских. Властители Блаи, так же как и некоторые другие, даже мелкие феодалы этой области, носили несколько необычный для Юга Франции титул князя. Имя Джауфре Рюделя часто встречается в этой семье. Ряд косвенных данных говорит о том, что поэт Джауфре Рюдель действительно находился на Востоке во время второго крестового похода. Таковы факты. Все остальное могло быть придумано «биографами» на основании кансон поэта, в которых говорится о его «далекой любви». В свое время Джауфре Рюдель, оставивший потомству всего семь стихотворений, особенным успехом не пользовался; только в двух старопровансальских текстах упоминается о нем и о его романтической любви. Лишь в первой половине XIX в. легенда о Джауфре Рюделе становится широко популярной: Уланд, Гейне, Суинберн, наконец, Эдмон Ростан, каждый по-своему, излагают историю жизни «князя» Блаи. Тем самым печальный образ Рюделя стал, по крайней мере для массового читателя, самой типичной фигурой старопровансальской лирики.
162
Р. – С. 262, 5. Кансона начинается с традиционного описания весны или лета.
163
Здесь уже затронута тема «любви издалека», подавшая повод для средневековой биографии.
164
Туда поэт мечтает быть увлеченным нежным призывом далекой Донны; однако это отнюдь не свидетельствует о «платонической» любви, какую приписывают Рюделю поэты (да и исследователи) романтики, особенно в XIX в.
165
Манна– по библейскому мифу чудесная пища, волею бога падавшая с небес, чтобы насытить древних израильтян, странствовавших по пустыне.
166
Гугон– очевидно, Гуго VII Лузиньян, участник второго крестового похода, представитель знаменитого феодального рода, члены которого принимали активное участие в войне против «неверных». Потомки Гуго VII Лузиньяна основали на острове Кипре христианское государство (Королевство Кипрское), которым и правили в течение нескольких сот лет (1192–1489).
167
Стих романский– т. е. провансальский язык.
168
Фильоль– по-видимому, «сеньяль» жонглера (буквально – «сынок»).
I. Мне в пору долгих майских днейМил щебет птиц издалека,Зато и мучает сильнейМоя любовь издалека.5И вот уже отрады нет,И дикой розы белый цвет,Как стужа зимняя, не мил.II. Мне счастье, верю, царь царей [170]Пошлет в любви издалека,10Но тем моей душе больнейВ мечтах о ней – издалека!Ах, пилигримам бы вослед,Чтоб посох страннических летПрекрасною замечен был!15III. Что счастья этого полней —Помчаться к ней издалека,Усесться рядом, потесней, [171]Чтоб тут же, не издалека,Я в сладкой близости бесед —20И друг далекий, и сосед —Прекрасный голос жадно пил!IV. Надежду в горести моейДарит любовь издалека,Но грезу, сердце, не лелей —25К ней поспешить издалека.Длинна дорога – целый свет,Не предсказать удач иль бед,Но будь как бог определил!V. Всей жизни счастье – только с ней,30С любимою издалека.Прекраснее найти сумейВблизи или издалека!О, я огнем любви согрет,В отрепья нищего одет, [172]35По царству б сарацин бродил.VI. Молю, о тот, по воле чьейЖивет любовь издалека,Пошли мне утолить скорейМою любовь издалека!40О, как мне мил мой сладкий бред:Светлицы, сада больше нет —Все замок Донны заменил!VII. Слывет сильнейшей из страстейМоя любовь издалека,45Да, наслаждений нет хмельней,Чем от любви издалека!Одно молчанье – мне в ответ,Святой мой строг, он дал завет,Чтоб безответно я любил.50VIII. Одно молчанье – мне в ответ.Будь проклят он за свой завет,Чтоб безответно я любил! [173]
169
Р. – С. 262, 2. В этой песне оригинально построен весенний запев: под влиянием любовной тоски весенняя радость становится для поэта столь же немилой, как и зимняя стужа. Рифмы этой песни унисонны, но во второй и четвертой строках каждой строфы рифму заменяет слово «издалека», которое служит ключевым словом песни, ибо в ней говорится о любви поэта издалека и о его мечтах о том, чтобы увидеться с Донной.
170
Царь царей– т. е. бог.
171
Так мечтает поэт встретиться со своей Донной, хотя и сознает, что надежды на это мало. Однако надо отметить, что такие мечты тоже, подобно предшествующей песне, не свидетельствуют о чрезмерном «платонизме» любви поэта.
172
Трубадуры часто говорят о своей готовности переносить лишения и мучения ради того, чтобы добиться свидания с любимой.
173
Так заканчивает Рюдель песню о своей «любви издалека», посылая проклятие своему святому (так называемому «патрону», чье имя он носит). Опять-таки тут проявляется нечто совершенно противоположное тому культу чуть ли не мистической, «платонической» любви, которая нередко приписывалась поэту из-за предвзятого романтического толкования упоминаемой им «любви издалека», – в то время как слово «издалека» имеет у него лишь реальный, чисто географический смысл и не связано с упоением недоступной, «неземной» любовью.
I. Наставников немало тутДля наставления певцов:Поля, луга, сады цветутПод щебет птиц и крик птенцов.5Хоть радует меня весна,Но эта радость не полна,Коль испытать мне не даноЛюбви возвышенной услад.II. Забавы вешние влекут10Детишек или пастухов, —Ко мне же радости нейдут:Напрасно жду любви даров,Хоть Донна и огорчена,Что так судьба моя мрачна,15Что мне стяжать не сужденоТо, без чего я жить не рад.III. Далёко замок, где живутОни с супругом. Тот суров.Пускай друзья мне подадут20Благой совет без лишних слов:Как передать ей, что однаСпасти меня она вольна,Будь сердце мне оживленоХоть самой малой из наград?25IV. Всех, что оттуда род ведут, [175]Где был ее родимый кров,Пускай мужланами их чтут,Я звать сеньорами готов.Повадка их груба, смешна,30Но их страна – ее страна!И Донна поняла давно,О чем те чувства говорят.V. К ней, только к ней мечты зовут,Я вырван из родных краев,35Обратно корни не врастут.Усну ль, усталый от трудов, —Душа лишь к ней устремлена.В груди надежда зажжена:А вдруг мне будет воздано40За все наградой из наград?VI. Спешу к ней. Вот ее приют,А мне в ответ на страстный зовУвидеть Донну не даютНи свет дневной, ни тьмы покров.45Но, наконец, идет она —Сказать лишь: «Я удручена!Сама хочу я счастья, ноРевнивец [176] и враги [177] следят»,VII. Желанья так меня гнетут,50Что рассказать – не хватит слов.И слезы горькие текут,И день лишь новой мукой нов.Пусть ласка будет и скромна, —Мне лишь она одна нужна:55От слез лекарство лишь одно, —Врачи меня не исцелят!
174
Р. – С. 262, 4. Трубадуры нередко рассматривали свою песнь как результат «весенней радости», буйного разгула сил, охватывающего всю природу. Эта мысль часто высказывалась в «весенних» запевах. В первых строфах песни Рюдель подчеркивает, что ему недостаточно одного весеннего возбуждения.
175
В феодальном государстве к людям относились в соответствии с тем местом, которое они занимали в сословной иерархии. Поэтому заявление поэта, что он готов «звать сеньорами» всех жителей страны, из которой происходит возлюбленная, звучало как очень сильное выражение чувства.
176
Ревнивец– так очень часто в языке трубадуров именуется муж возлюбленной.
177
… враги– т. е. люди, старающиеся разгласить тайну сокровенных чувств поэта. Неприязнь к «завистникам», «клеветникам», «врагам» – типичный мотив лирики трубадуров.
I. В советах мудрых изощрен,Я всем влюбленным их давал,Но сам, хоть нынче и влюблен,Таких советов я лишен, —6И вот успеха не искалДарами, лестью, клеветой:Любовь по-новому мне зрима —Чиста, добра, неугасима.II. Тому же, кто иным прельщен,10Я в помощи не отказал.Пусть мой совет усвоит онИ будет удовлетворен —Получит то, чего желал,К тому же с общей похвалой15(Чем пренебречь недопустимо:Молва порой неумолима).III. Итак, кто был одной из донн(Чьей дружбой он бы щеголял)С пренебреженьем отстранен,20Тот донне угождать волен;А злые речи услыхал —Урок ей преподай крутой —Со злючкой злость необходима,Иначе цель недостижима.25IV. А больше встретил бы препон,И тут бы пусть не унывал, —У недотроги свой канон:Кем не один стишок сложен,Такой, чтоб донну задевал30Злословьем или похвальбой,Кто девки не пропустит мимо,Чей дом не келья нелюдима, —V. Тот донной не пренебрежен:На любопытстве он сыграл!35Но путь такой мне не сужден,Моим же сердцем воспрещен.Когда б успеха и не знал,Я перед донной, как сестрой,Что нежно, преданно любима,40Хранил бы скромность нерушимо.VI. Но должен быть предупрежденЛюбой, кто мне бы подражал:Тоской он будет изможден,Да и глупцом провозглашен.45Уж лучше б скромность нарушалИ с тою донной и с другой(Хотя притом недопустимоИ бушевать неукротимо).VII. А я – сознаться принужден —50Любви услад не испытал(Хоть этим, право же, смущен).И лишь недавно награжденМне милым перстнем, что блисталНа ручке… но молве людской55Грех то предать, что столь ценимо.Нет! Тайна бережно хранима. [180]VIII. Лишь вы, Жонглер Прекрасный [181]мой,Вы знаете неоспоримо,Какая Донна мною чтима.60IX. Я шлю свой вере [182] в Родез родимый [183] —Пусть там пребудет невредимо!
178
Властитель города Оранжа (Ауренга), основание которого восходит еще к римским временам. Связанный родственными узами со знатнейшими семьями Прованса и Лангедока, Рамбаут д'Ауренга умер в молодом возрасте, оставив довольно большое, по тогдашним масштабам, творческое наследие (около 40 песен). Он был одним из самых ярких и трудных поэтов своего времени, общепризнанным представителем и защитником «темного стиля».
179
Р. – С. 389, 18. Довольно причудливая песня. Поэт перечисляет несколько циничные советы, какие он может дать влюбленным, чтобы те добились успеха, но признается, что сам подобным советам следовать не может; таким замысловатым, косвенным образом он восхваляет свою истинную любовь.
180
Умение хранить тайну своей любви – одна из обязательных куртуазных добродетелей. Вот и здесь поэт отказывается открыть имя Донны, подарившей ему перстень.
181
Жонглер Прекрасный– сеньяль возлюбленной поэта или дамы, которую он сделал поверенной своих любовных переживаний. Было высказано предположение, что в данном случае речь идет об Азалаиде де Поркайраргес, знатной даме из Лангедока, одной из двух поэтесс, с которыми легенда связывает имя поэта (другой была Беатриса де Диа).
182
… вере– обозначение строфического поэтического произведения, иногда отличного от кансоны, иногда же совпадающего с ней.
183
Родез родимый– поэт не был уроженцем Родеза, и речь идет, по-видимому, о дани уважения графине Родезской, которую Рамбаут иногда упоминает в торнадах своих песен.
I. Мне любовь дарит отраду,Чтобы звонче пела я.Я заботу и досадуПрочь гоню, мои друзья.5И от всех наветов злых,Ненавистников моихСтановлюсь еще смелее —Вдесятеро веселее!II. Строит мне во всем преграду10Их лукавая семья, —Добиваться с ними ладуНе позволит честь моя!Я сравню людей такихС пеленою туч густых,15От которых день темнее, —Я лукавить не умею.III. Злобный ропот ваш не стих,Но хулить мой смелый стих —Лишь напрасная затея:20О своей пою весне я!
184
Графиня Беатриса де Диа была наиболее знаменитой из куртуазных поэтесс Прованса. По старопровансальской «биографии» графиня де Диа была замужем за Гильемом де Пуатье (речь идет о ветви графского рода Пуатье, издавна обосновавшегося в одной из юго-восточных областей Франции) и любила поэта Рамбаута д'Ауренга, «о котором и сложила много хороших песен». Но графства Диа в период жизни Рамбаута д'Ауренга не существовало, город Диа не входил во владения графов Пуатье, а реальный Гильем де Пуатье был женат на другой. Обнаружить упоминания о «графине де Диа» в исторических документах не удалось. Средневековые источники приписывают Беатрисе де Диа пять песен. Они интересны тем, что донна, от лица которой они написаны, совершенно не похожа на куртуазную недосягаемую даму, служащую лишь предметом обожания.
185
Р. – С. 46, 5. Вся песня – декларация свободной любви и ненависти к ее врагам. Здесь разумеются «наветчики» – традиционные персонажи куртуазной литературы, хотя по всей природе своей творчество графини де Диа далеко от ортодоксальной куртуазности.
I. Полна я любви молодой,Радостна и молода я,И счастлив мой друг дорогой,Сердцу его дорога я —Я, никакая другая!Мне тоже не нужен другой,И мне этой страсти живойХватит, покуда жива я.II. Да что пред ним рыцарь любой?10Лучшему в мире люба я.Кто свел нас, то тем, господь мой,Даруй все радости мая!Речь ли чернит меня злая,Друг, верьте лишь доброй, не злой,15Изведав любви моей зной,Сердце правдивое зная.III. Чтоб донне о чести радеть,Нужно о друге раденье.Не к трусу попала я в сеть —20Выбрала славную сень я!Друг мой превыше презренья,Так кто ж меня смеет презреть?Всем любо на нас поглядеть,Я не боюсь погляденья.25IV. Привык он отвагой гореть, —Жаркого сердца гореньеВ других заставляет истлетьВсе, что достойно истленья.Будет про нрав мой шипенье, —80Мой друг, не давайте шипеть:Моих вам измен не терпеть,С вами нужней бы терпенье!V. Доблести вашей гореньеЗовет меня страстью гореть.86С вами душой ночь и день я, —Куда же еще себя деть!
186
Р. – С. 46, 1. Песня примыкает по своему содержанию к предыдущей. В ней применяются так называемые вариативные рифмы и рифмы, которые можно назвать фиктивно вариативными, т. е. лишь имитирующие их в звуковом отношении.
I. Повеселей бы песню я запела,Да не могу – на сердце накипело!Я ничего для друга не жалела,Но что ему душа моя и тело,5И жалость, и любви закон святой!Покинутая, я осиротела,И он меня обходит стороной.II. Мой друг, всегда лишь тем была горда я,Что вас не огорчала никогда я,10Что нежностью Сегвина [188] превзошла я,В отваге вам, быть может, уступая,Но не в любви, и верной и простой.Так что же, всех приветом награждая,Суровы и надменны вы со мной?15III. Я не пойму, как можно столь жестокоМеня предать печали одинокой.А может быть, я стала вам далекойИз-за другой? Но вам не шлю упрека,Лишь о любви напомню молодой.20Да охранит меня господне око:Не мне, мой друг, разрыва быть виной.IV. Вам все дано – удача, слава, сила,И ваше обхождение так мило!Вам не одна бы сердце подарила25И знатный род свой тем не посрамила, —Но позабыть вы не должны о той,Что вас, мой друг, нежнее всех любила,О клятвах и о радости былой!V. Моя краса, мое происхожденье,80Но больше – сердца верного влеченьеДают мне право все свои сомненьяВам выразить в печальных звуках пенья.Я знать хочу, о друг мой дорогой,Откуда это гордое забвенье:85Что это – гнев? Или любовь к другой?VI. Прибавь, гонец мой, завершая пенье,Что нет добра в надменности такой!
187
Р. – С. 46, 2. Песня интересна тем, что в ней появляется довольно редкий в старопровансальской поэзии мотив ревнивых подозрений Донны и жалоб на пренебрежение со стороны ее возлюбленного.
188
Сегвин– герой средневекового романа о Сегвине и Валенсе, текст которого до нас не дошел; имя героя известно лишь по упоминаниям в других произведениях.