Чтение онлайн

— Доктора! Доктора!

Кинулись за доктором.

— Управляющему надо доложить… Где старшой?

— Сейчас пойду доложу!.. — бледный, дрожавший откликнулся старшой. — О, Господи, Господи! Как об этаком деле и докладывать-то не знаю!..

— Помогите мне поднять его! — взывал растерявшийся Гуманицкий.

Двое бросились на подмогу. Самоубийца страшно захрипел.

— Тише, тише! Голову-то подержите…

— Пустите, доктор идёт! — шёпотом крикнул тот из товарищей, который успел сбегать за ближайшим врачом.

В ту же минуту вместе с доктором в дверях злополучной комнаты появился испуганный, бледный начальник конторы, высокий, с рябым, женоподобным лицом без всякой растительности.

Врач осмотрел Шугурского и, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— Готов! В самое сердце попал… А какой молодой… Жаль!

Несколько мгновений длилось глубокое молчание. Все, вдруг, прониклись к покойнику необычайной любовью и жалостью.

— Что же нам делать? Здесь нельзя оставлять на ночь… Надо бы отправить в больницу… — растерянно поглядывая на доктора, произнёс управляющий.

Возившийся около покойника Гуманицкий заметил в боковом кармане расстёгнутого его мундира большой конверт. Он вынул его и, прочитав надпись, передал его управляющему. Тот дрожавшими руками вскрыл конверт, прочитал письмо и, прослезившись, сказал:

— Всё, что от меня он просит, я сделаю! Остальное относится к вам, господа… Надо дать знать полиции, а потом покойного прошу отвезти в больницу.

С этими словами он вышел, пригласив с собою доктора для формального удостоверения самоубийства.

Гуманицкий взялся было прочитать письмо вслух, но подступившие рыдания не дали ему произнести ни одного слова. Заплакав, он припал к трупу, и проговорил:

— У тебя хватило силы!.. Ты мог!.. А я, друг, ещё долго буду влачить свою глупую жизнь!..

— «Ваше Высокородие!» — начал громогласно читать взятое из рук Гуманицкого письмо почтальон, дирижировавший на вечере у Громова танцами. — «Простите мне, несчастному, неслыханную дерзость, которую наношу я Вам своей смертью. Что именно привело меня к этому, я не могу Вам объяснить, так как и сам не знаю. Знаю одно только, что жить дальше я не в силах. Обращаюсь к Вам, зная какой Вы добрый человек: не оставьте мою мать. Хотя и немного я ей помогал, но всё же кое-как она существовала… И теперь всепокорнейше прошу я Вас принять на моё место моего второго брата Сергея, хотя бы сверхштатным почтальоном до его совершеннолетия и тем хоть немного облегчить горе моей матери. Вас же, дорогие мои товарищи»… — тут голос чтеца задрожал и он не так твёрдо прочёл обращение к товарищам, — «Прошу помочь и научить Сергея, а обо мне не жалейте, потому что там мне будет лучше!.. Вас, Дмитрий Фёдорович, благодарю за дружбу и прошу не отказать в ней и в поддержке Сергею… Когда будете сжигать не взятые из конторы письма до востребования, вспомните обо мне… Деньги, которые остались у меня, передайте матери, поклонитесь ей и утешьте её, а сам я ей писать не могу. Александр Шугурский». Вот и всё! — заключил чтец и вытер платком заплаканные глаза.

Лица были заплаканы почти у всех, и даже педантичный «старшой», нахмурив брови и сморкаясь в платок, далеко не твёрдым голосом произнёс:

— Московскую отправлять надо.

Это напомнило о службе, и все нехотя принялись оканчивать работу.

«Старшой» спросил:

— Кто едет-то?

— Моя очередь, — сказал дирижёр, — но мне кажется, мне лучше ехать провожать покойника… Братцы, замените меня кто-нибудь!

— Пожалуй я за тебя поеду! — вызвался Фёдор Степанович.

— Ну, вот, спасибо! — поблагодарил тот и между делом обратился к товарищам. — Господа, как вы думаете, ведь надо подписку сделать на венок?

— Конечно, конечно! — единодушно согласились все.

Один только Фёдор Степанович отказался:

— Подписывайте, а я не дам ничего. Самоубийцу-то по закону даже в церкви отпевать нельзя.

Весть о несчастье мигом разнеслась по конторе. Всё женское почтовое население побросало свои скучные хозяйственные дела и толпилось в коридорах, любопытствуя посмотреть на покойника. У дам возникли самые невероятные предположения относительно причины самоубийства, которые они горячо и с присущей женщинам фантазией обсуждали между собой. Большинство, конечно, стояло за то, что дело не обошлось без романа. Одна только скупая, практическая супруга Фёдора Степановича предположила:

— Уж не растратил ли он казённые деньги?

Сторожу, поставленному к дверям комнаты, где лежало тело, так надоели упрашивания и приставания женщин взглянуть «хоть одним глазком на покойничка», что он попросил проходившего мимо почтальона позвать «старшого» для водворения порядка. От этой угрозы дамы поспешно стали расходиться, и одна из них, жена почтальона Гамбурцева, воспользовавшись моментом, когда сторож отвернулся, заглянула в дверную щёлку и, хотя, наверное, ничего не видала, но, благодаря взбудораженной фантазии, с божбой уверяла всех, что она видела, как он лежит «такой хорошенький, беленький, ручки на груди сложил и в правой держит цветочек». При этом она складывала поверх своего огромного живота руки и делала необычайно умильное лицо, желая представить всё, как можно нагляднее.

Московскую почту, наконец, отправили на вокзал; прибывшие судебные и полицейские власти подтвердили удостоверение врача о самоубийстве, и два почтальона — дирижёр с физиком — повезли тело на обычной почтовой линейке в больницу для вскрытия.

По дороге дирижёр вслух обдумывал, какую следует сделать надпись на лентах венка. «Физик» его не оспаривал и, вдруг, произнёс:

— А револьвер-то купил хороший, системы Смитсон и Виссон!

На этот раз, несмотря на радостный день двадцатого числа, все служащие расходились из конторы вяло, подавленные; только один дежурный почтальон, оказавшийся в этот вечер тем же самым, которому покойный Шугурский в день Громовских именин предлагал свою услугу в замене дежурства, растерянно бегал от одного товарища к другому, упрашивая остаться с ним ночевать, так как он боялся и всё время со страхом поглядывал на злополучную комнату.

— Да ведь ты не один останешься в конторе… Чиновник ещё дежурный… — уговаривали его.

— Он далеко, да и спать, поди, завалится…

Наконец, над ним сжалился один из сторожей и за двугривенный согласился ночевать.

Все разошлись.

В своей чистенькой, уютной комнатке Гуманицкий неудержимо, громко рыдал. Перед ним стояла наполовину опорожнённая бутылка коньяку. Мать, глядя на него, тоже плакала и сокрушённо покачивала головой.

1903