Чтение онлайн

Не торопился с выручкой Сулейман-паша. Или не в силах? Значит, надо самим вырваться из кольца блокады. Тотлебен мудр и беспощаден. Но следует испробовать последний шанс. Для этого и вызвал сегодня своих помощников.

Великий Аллах, как расползся коротконогий Тахир-паша! Голубые глаза, седая бородка и бурдюк вместо живота. Только сейчас разглядел все это, как в сильный бинокль.

Четырнадцать столетий назад Хлодвиг Меровинг на смотрах своего войска приказывал бить палками пузатых франков. Вероятно, мера не излишняя.

А чего стоит велеречивость любителя подрать горло Тахир-паши! Все эти «опрокинем мечами храбрости, штыками могущества», «повергнем в прах гибели», «налетим, как молния с громом»… Словесная завеса растерянности! Надо всех и все собрать в кулак. И этим кулаком проломить кольцо западни.

Осман еще утрам съел несколько ложек варенья из розовых лепестков, запив холодной водой, но сейчас есть не хотелось.

Сгущались сумерки — время между собакой и волком, — вероятно, следует пойти прогуляться.

Набросив короткую бурку, он вышел из штабного дома в Дюлюм-сусе и стал прохаживаться по тротуару. Привычная тень Арифа не раздражала. По другой стороне улицы прошел продавец рахат-лукума с лотком на голове.

Был вечер пятницы. Обычно в такой вечер зажигались огни на всех семи минаретах, но теперь нельзя было этого делать — зачем давать врагу ориентиры? Притаилась даже главная мечеть Гази-Джами. Час молитвы возвещала пушка «Езана».

В последнее время Осман часто менял свое местонахождение. На этом настаивал Ариф, боясь покушения. Наверное, пустые опасения.

Снег сочно хрустел под ногами. Обступили тяжкие думы: положение было очень серьезным. За день в войсках умирает от ран и болезней не менее ста пятидесяти человек.

Странный и жуткий сон видит он из ночи в ночь. Будто ранен в ногу. Рана длинная, сухая, с подсохшими краями, и в ней плотно лежит бурый червь, скорее, похожий на змею. Осман пытается ногтями поддеть его, но понимает, что только раздавит гигантского червя и он останется в ране. Надо подождать, чтобы сам выполз, и невыносимо гадливо ждать.

Вот уже несколько ночей он просыпается с этим чувством.

— Un degoutant souvenier! [42] ,—бормочет мушир. Лучше думать о чем-нибудь приятном: о детстве, об Истанбуле.

Он родился в Амасье, захолустном городке, стоящем на довольно бурной и мутной реке Ешиль-Ирман. Родители — небогатые люди — скоро переехали в Истанбул. Осман навсегда полюбил этот город, величием равный Риму и Афинам… Отсюда правили ста народами… Здесь билось сердце исламизма.

Мальчишками прятались они на ипподроме, в сочной траве, под полуразрушенными трибунами времен византийских императоров. Хоронились в яме Змеиной колонны, ныряли в Босфоре, у Галатского моста ели рыбу прямо с жаровни и спускались к Золотому рогу. Ступени неутомительной галатской лестницы пропитаны запахом кофе: так много здесь в пролетах кофеен.

Истанбул входил в Османа и тогда, когда в мечети Эйюба смотрел он коронацию султана, и когда слушал чтение Корана у гроба Эйюба, и когда, замирая, глядел на гвардию султана во время его приезда: голубые, расшитые золотом куртки с откидными рукавами, страусовые перья на тарбушах, белые накрахмаленные фустанеллы албанцев… Истанбул — это Голубая мечеть, Семибашенный замок, Розовый обелиск, что нежно светится при закате солнца. Истанбул — это разноцветные деревянные дома, величественный аист у дворца, огромные купола мечети Баязида с двумя минаретами, мечеть султана Селима на вершине пятого холма. Надпись на портале, напоминающая, что построена мечеть по приказанию «владыки земель и морей, служителя Мекки и Медины. Да хранит бог его страну, его трон». Это входило в кровь, делалось неотъемлемой частью его самого, Османа. Разве не уничтожал он честно, как полагается солдату, повстанцев на Крите лет десять назад? Плохо воевал в Йемене, Герцеговине?

Да, надо хранить и страну и трон. И поэтому надо вырваться из Плевны.

На дверях мечети написано: «Здесь покоится… гроза живых и мертвых, но гроб содержит только прах его, душа же витает на поле брани».

Осман горько усмехнулся: «Душе витать на поле брани легче, чем телу». И сам испугался богохульных мыслей.

Да, страну и трон надо сохранить. И выполнить свой долг…. Султан Баязид пять столетий назад завоевал Болгарию, неужто он, Осман, — участник последнего действия этого владычества?

Ему так захотелось хотя бы на день, хотя бы на мгновение побывать еще в Истанбуле.

Сейчас там тепло. Все улицы великого города нежатся на виду у Мраморного моря. Шумит крытый рынок — Капалы-черши — с его пятью тысячами магазинчиков, струится марево над сотнями бань. И кипарисы, кипарисы, кипарисы: в узких улицах, у глухих стен, на лестницах семи холмов.

Во время бурного таяния снегов в Дунайской долине в Босфоре возникают водовороты шайтан-акынтысы — чертовы течения. Похоже, что и его, Османа, захлестнул здесь, в Плевне, «шайтан-акынтыс». Надо выгребаться. Спасти хотя бы часть армии, но из водоворота этого выплыть. Истанбульский двор, Дари-Шур [43] приказывают держаться.

Он на мгновение увидел маленького, тщедушного, с бриллиантовой звездой на груди султана Абдул-Гамида.

Снова горько усмехнулся: «Разве нуждается Осман Нури-гази в приказах „держаться“? Разве не все что в силах сделал и делает он? Даже пророк не требует от человека свыше его сил».

После третьей Плевны султан присвоил ему титул Гази, наградил орденом Османлия 1-й степени, двумя биноклями и двумя револьверами. Англичане прислали поздравительную телеграмму, устроили в Лондоне фейерверк, а турецкий посол в Англии болтун Музурус-паша щедро давал интервью о победах.

Но возможно ли в нынешней ситуации вдохнуть в каждого солдата победоносность и непоколебимость?

«Держаться»! Требование это опирается не на понимание обстановки, а на слепой фанатизм, он же — дурной советчик. Они не знают, что такое Скобелев и вообще русская армия! Одни казаки чего стоят! Их безупречная сторожевая служба от фланга до фланга, невидимые посты, подвижные разъезды. Это — выше похвалы.

Конечно, в Истанбуле вынашивают планы опасения Османа, вызволения «льва из клетки». То Сулейман-паше советуют энергичным наступлением оттянуть часть неприятельских войск. То обещают усилить корпус храброго Шефкет-паши, дабы пришел он на выручку не только с обозом. То говорят, что надо у Софии собрать шестидесятитысячное войско и бросить его на Плевну. Но дальше благих намерений дело пока не идет.

На этом месте тягостных размышлений Осман приказал себе: «Прекрати! Только расслабишься — и зайдешь в тупик!».

В последнее время он все чаще говорил себе: «Об этом нельзя думать!». Нельзя думать о бездарности султана и прежнего главнокомандующего, престарелого сераскира Сердар-Экрема-Абдуль Керима, в начале войны пассивно чего-то выжидавшего в стратегическом параличе. Нельзя думать о султанском дворе, погрязшем в безумной роскоши; о том, что у султана мания преследования, и в мечеть он посылает загримированного двойника, постоянно носит под одеждой панцирь; что в роскошном дворцовом парке с ливанскими кедрами и мадагаскарскими пальмами недавно застрелил безобидного садовника только потому, что тот «подозрительно держал руки под фартуком». Что при дворе только поваров — восемьсот, и сделай Аллах Балканы из чистого золота, его все равно не хватило бы на прихоти халифа. Что мать султана — распутная Валидэ, в темпераменте равная русской императрице Екатерине II, — «за особые заслуги» одаривала своих конюхов табакерками, осыпанными драгоценными камнями, и делала малознатных холуев правителями провинций.