Чтение онлайн

И я, слушая Рытова, живо представил себе то утро. И двоих высоко под куполом. И глаза товарищей, устремленные вверх.

Таких историй мне известно много. Историй о том чувстве локтя, что помогает цирковому артисту. Если же вернуться к скоморохам, изображенным на фреске Софийского собора.

Сперва не о них. Сперва об артистах Французовых, исполняющих не только рекордный, но и наирекорднейший трюк. Постарайтесь этот трюк себе представить.

Отфиксировав на лбу высокий перш, Виктор Французов подает знак партнеру, и тот взбирается на высшую точку перша. Затем, продолжая балансировать перш с находящимся на нем партнером, Французов направляется к лестнице в середине манежа. Берется за перекладины, подымается. Внимание! Не упустите дальнейшего! Из-под купола свисают кольца, и они прикреплены к вершине лестницы. В тот момент, когда, достигнув вершины, Французов берется за кольца, — срабатывает специальный механизм, лестница отходит, но в том-то и вся феноменальная рекордность трюка: лишившись опоры, оставшись висеть на кольцах, артист все с той же безупречностью продолжает балансировать на лбу перш с партнером.

 Вот о чем напоминает фреска в древнем храме. Скоморохи на ней исполняют трюк с плечевым першем. Что и говорить — нелегкий трюк. Однако поглядели бы те — из одиннадцатого, — на что способны их нынешние товарищи!

В Кривом Роге, куда я приехал знакомиться с одной из цирковых передвижек, мне сначала не повезло: шло совещание металлургов и городская гостиница оказалась переполненной.

Администратор цирка, однако, успокоил:

— Мы вас не хуже устроим. У Олимпиады Антоновны. У нее как раз комната освободилась.

В самом деле, лучше не придумать. От цирка всего два квартала. Аккуратный одноэтажный домик, весь в зелени. Комната чистая, свежепобеленная, с внутренними ставнями. Понравилась и хозяйка. Несмотря на солидный возраст, Олимпиада Антоновна сохраняла статность и подвижность. Чернобровая, с высокой прической, в фартуке, плотно облегавшем крупную фигуру, она, как и положено всевластной хозяйке, неустанно следила за порядком и в доме, и на птичьем дворе, и в палисаднике под окнами — там пламенели пышные пионы.

— Из Ленинграда прибыли? — певуче осведомилась Олимпиада Антоновна. — У вас там, поди, все туманы да дожди. А у нас нынешнее лето до невозможности жарким

выдалось. В подполье спустишься — и там нет спасения. Давайте-ка чайком вас попотчую. Лучшее средство, чтобы прохладиться!

Я не стал отказываться, сел за стол против хозяйки, и вскоре мне уже казалось, что я с незапамятных времен живу в этих уютных стенах. Мы сидели за самоваром, в ряд стояло варенье трех сортов, и еще домашние баранки, и какие-то особенные маковые коржики. Не дожидаясь расспросов, Олимпиада Антоновна начала рассказ:

— Цирк у нас каждый год на одном и том же месте располагается. Ну и сразу ко мне стучатся — чтобы, значит, по старой дружбе на квартиру пустила. Не сосчитать, сколько их, цирковых артистов, перебывало у меня!

Из дальнейшего я узнал, что Олимпиада Антоновна десятый год как овдовела, получает пенсию за мужа, горного мастера, да еще от дочки ежемесячный перевод: дочка дельная, но специальность выбрала трудную, геологическую — все в разъездах, в экспедициях.

— Я вам к тому рассказываю, — продолжала Олимпиада Антоновна, — чтобы понимали: особой нужды материальной в квартирантах не имею. Однако же одной, по-сиротски жить невесело. А так и порасспросишь, и послушаешь. Народ цирковой — это ж удивительно — где только не бывает. Прошлым летом жонглер заслуженный у меня останавливался. На том полушарии побывал, в Австралии!

Отодвинув чашку и вытерев со лба обильный пот, Олимпиада Антоновна поднялась, прошла в соседнюю комнату и вынесла оттуда альбом в синем бархатном переплете с золочеными застежками.

— Поинтересуйтесь, если желаете. Тут многие мне на память расписались.

Действительно, альбом заселен был густо, и записи носили самый душевный характер. Одна из них не могла не вызвать улыбку: «Олимпиаде Антоновне нашей — ура! Без нее мне была бы не жизнь, а труба!»

— Ишь, поэт! — сказал я.

— Да какой там поэт. Конюх на цирковой конюшне,— объяснила Олимпиада Антоновна. — Лошадь ему по коленке копытом угодила. Первоначально не обратил внимания, а когда спохватился — раздуло ногу. Кинулся к врачам, а они головой качают: дескать, процесс воспалительный, к тому же запущенный, не исключена ампутация. Вот я и попробовала лечить растительными припарками: от покойной мамаши рецепт у меня сохранился. И что вы думаете, через неделю пошел на поправку. До сих пор с праздниками меня поздравляет. Так и пишет: кабы не вы, стал бы я инвалидом, не смог бы выгуливать цирковых лошадей.

Обстоятельно и неторопливо вводила меня Олимпиада Антоновна в курс своей жизни. Когда же поинтересовался, часто ли посещает цирк, головой покачала:

— Последние годы редко. Сердце у меня чего-то излишне восприимчивым сделалось. Как увижу воздушный полет или, к примеру, хищников, так и заходится, так и обрывается. Нынче редко хожу.

Поблагодарив за чаепитие, передохнув немного, к вечеру я отправился в цирк. Директора застал в полнейшей прострации. Он сидел неподвижно, подперев щеки ладонями, а на столе перед ним батареей теснились бутылки из-под минеральной воды.

— Это какой-то кошмар, — протяжно и страдальчески проговорил директор. — Старожилы утверждают, что не припомнят такого одуряющего зноя. Поэтому и в цирке пустота: никому неохота лишний раз из дому выходить. Одно остается: немедленно переезжать, немедленно менять точку!

Затем, откинувшись в кресле, потер виски ладонями:

— Иногда размышляю, зачем все это? Я ведь имею вторую специальность — эксперта по антикварным закупкам. Тонкая, одухотворенная специальность: красное дерево, бронза, хрусталь, фарфор. А тут который день не могу добиться от главка подтверждения, куда направиться дальше. Нет, нет, не говорите ничего утешительного. Я вижу, я знаю — нынешнюю мою жизнь иначе не назовешь, как сплошной ошибкой, духовным самообкрадыванием!

Появился администратор с кассовой рапортичкой.

— Ну вот, полюбуйтесь, — сказал директор. — С каждым днем сборы катастрофически падают. Нынче еще на семь процентов ниже. Это называется — синим пламенем гореть!

Оставшись на представление (под брезентовым куполом и в самом деле было немноголюдно), в одиннадцатом часу я направился домой. Стоял темный и плотный вечер, волны жасминного аромата пряно плыли в прогретом воздухе, из-под ворот недружно тявкали собаки, а вокруг фонарей, испепеляясь на лету, тучами роилась мошкара.

Добравшись до домика Олимпиады Антоновны, я застал у нее гостя. Как и днем, на столе урчал самовар, а гость был похож на старого нахохленного ворона: костлявый, угловатый, со смуглым лицом, изрезанным глубокими морщинами, и крупным, горбатым носом. Что-то по-птичьи зоркое было в округлых безбровых глазах.

Поздоровались, и сразу гость поднялся.

— Ну, куда же вы? — остановила его Олимпиада Антоновна. — Понимаю, о семье беспокоились бы. А то ведь одни. Посидели бы!

— Никак не могу, — ответил гость. — Должен в цирк еще заглянуть. Спасибо за угощение.